Сочинение на тему: «Мои воспоминания с 1917 года до поступления в гимназию»

12 декабря 1923 года в самой большой русской эмигрантской средней школе – в русской гимназии в Моравской Тржебове (Чехо-Словакия) по инициативе директора А. П. Петрова были отменены два смежных урока, и всем пятистам учащимся предложили написать сочинение на тему: «Мои воспоминания с 1917 года до поступления в гимназию». Каждый волен был писать, что хотел.

Опубликованные в отрывках детские воспоминания имели исключительно историческую и психологическую ценность. Они потрясли и буквально всколыхнули всю русскую эмиграцию. Решено было организовать работу по написанию сочинений на подобную тему во всех русских эмигрантских школах. К 1 марта 1925 года было написано 2403 сочинения.




Воспоминания русских детей-беженцев, у которых фактически не было детства, – источники особенные. В значительной своей части воспоминания превратились в исповеди. Дети не щадят никого из окружающих, и тем более – себя, стремясь быть объективными и предельно честными.
«Помню ясно первый день революции, когда я страшно удивилась, увидев вдруг на груди у всех красные ленточки... У одних на лицах была написана радость, у других же, наоборот, – печаль. Видела, что мама плакала, а так как верила маме и думала тогда, что мама никогда не может ошибиться, то внутренне решила, что революция принесет нам горе и что это нехорошо».

«Вспыхнула гражданская русская война. Что может быть свирепей и кровопролитней, чем эта русская гражданская война?»

«В России остался почти весь русский народ, а здесь остался очень маленький процент. Кто из них прав? Тот, кто остался и перенесет болезнь государства, или тот, кто избежал этого? Этот вопрос меня смущает».

«Родная, милая, далекая Россия, слышишь ли Ты, что здесь есть люди, которые жаждут Тебя и молятся за Твое спасение?»

«Боже! Как ужасно, что дана такая тема. Приходится рыться в том, что я так старался забыть...»




«Помню хорошо первые дни революции. У всех на груди красовался красный бант, эмблема Свободы. Мы, мальчишки, также не отставали от старших и с особенным рвением пели революционные песни. Было очень весело ходить по улицам с красными флагами. Казалось, что теперь будет не жизнь, а рай. «Свобода! Свобода!» — это слово было у всех на устах. Но дальнейшее показало не то; первый пыл прошел. Наступили теперь кровавые дни и ночи «Великой бескровной». По квартирам стали шарить озверевшие матросы и с ними другие подозрительные личности и под предлогом «есть оружие» крали ценные вещи, а военных забирали и расстреливали за городом на Малаховом кургане, на улице или же прямо в квартире.
Резня офицеров происходила также на военных судах. Мертвых офицеров вывозили на катерах в море, привязывали балласт на шею и бросали в море. Когда начались бури, трупы выбрасывало, многие опознавали своих близких».

«Приходилось только удивляться, как могли люди, раньше отличавшиеся таким святым поклонением перед царем, олицетворявшим могущество России, теперь презирали эту же Россию. Казалось невероятным, как мог человек, воспитанный на самых гуманных принципах, вдруг терял голову, кричал о том, что у него кто-то пил кровь, кто-то, на его несчастье, строил свое благополучие, заглушал в нем стремление к правде.
Мне кажется, что у революции было потому так много приверженцев, что она выставила слишком много лозунгов».



«Появились большевики. Весною 1918 года ушли все антибольшевистские отряды из Екатеринодара. Ушел старший брат и дядя. Отец не мог нас покинуть и остался. Начались дни власти большевиков. Моему отцу ничего не сделали, почему? Не знаю, кажется, думали, что он ушел с партизанами. Со временем появилась в нашей семье нужда, и я ярко помню те дни, когда мне приходилось торговать семечками. Мать покупала их сырыми на базаре, я жарил и продавал. Они приносили большой доход».

«Вскоре, по обстоятельствам семьи, я должен был переехать в Балашов, к моей бабушке. Там, я помню, в гостиной, увитый красными флагами, висел портрет Керенского. Это была работа бабушки. Она, по ее словам, со вздохом облегчения, со скрытой радостью встретила звуки «Марсельезы». Но дедушка, он был человек старого закала, терпеть он не мог всяких вольнодумств и свобод. И даже однажды в присутствии гостей показал кукиш Керенскому, спокойно висящему на стене под красными флагами».

«Как много прожито, как много пережито. Кажется, не было дня, который не приносил бы ничего нового. Мало светлого было в этом новом. Больше было грязи и слез. Слезы текли ручьями, смешиваясь с кровью и грязью, превращались в как-то дурман, опьяняющий человеческое сознание. Люди были как бы под действием сильного наркоза. Люди пировали, но это был «пир и кровь металла». Нередко мне приходилось быть свидетелем ужасных сцен, разыгрывавшихся на улицах, в домах, на бульварах. Нередко мое молодое сознание приходило в ужас перед виденным. Мне сейчас вспомнились слова нашего директора. Это было в первый день ужасного кошмара – революции. На втором уроке пришел директор и сказал: «Сегодня, дети, вы свободны, занятий больше не будет». О том, что было дальше, я говорить не стану. Все знают эту страшную весть».

«Через некоторое время пришел мой друг, который пригласил меня войти в помещение вокзала. Взял за руку и воткнул в здание. В тот же момент я услышал сзади ругательства моего друга: «Попалась, сволочь белогвардейская, шпион кадетский; теперь, брат, не уйдешь. Товарищ, арестуй его». Не знаю, был ли в тот момент испуг, но знаю точно, что сердце мое облилось кровью; это друг, которому я доверял все, что у меня на душе, мог меня предать».

«Вокзал узловой станции Кущевки представлял из себя какое-то кладбище, до того был он переполнен умершими и обреченными на смерть... Почти на самом низу нашли мы стонущего молоденького, лет семнадцать, мальчика-юнкера. В глазах его был виден дикий, безысходный ужас, он не мог говорить».

«Мой отец был тогда комендантом Геленджика. Настроение было тяжелое, ожидали со дня на день нападения «зеленых». Рождество 1920 года прошло беспокойно. 8 января напали «зеленые», гарнизон сдался, отец с офицерами отбивались в одном из домов, а на нашу квартиру, где был я, мать и бабушка, пришли «зеленые», которые искали моего отца. Не найдя его, они ограбили дочиста нашу дачу, а меня и мать расстреляли, но, к счастью, и я, и мама оказались только раненными и, тогда на другой день «зеленые» были выбиты из города, нас увезли в Новороссийск. Затем в апреле мы эвакуировались на Лемнос, где во всевозможных лишениях провели весну и лето. Была там школа Всероссийского Союза Городов, в которой я некоторое время учился, но для учения это время у меня в конце концов оказалось потерянным.
С радостью покинули мы неприветливый Лемнос со светлой надеждой на будущее, на возвращение на Родину, но, к сожалению, вместо возвращения в Россию предстояло много испытать в Сербии, которая хотя и гостеприимно приютила русских, но все же не может заменить Родины».




Я открывала наугад книгу «Дети русской эмиграции» и перепечатывала первый попавшийся абзац...




Издательский центр «ТЕРРА» 1997
По благословлению архимандрита Кирилла (Павлова)