Рассказы для души

я застал её за сюсюканьем с совершенно зверским существом

пришлось таки лезть в гугл

Он несколько раз проезжал мимо...
Мимо девушки, сидевшей в инвалидной коляске. Рядом с ней стоял столик, на котором было что-то разложено.
Её образ не шел у него из головы. И он сам не мог объяснить себе причины. Ну, действительно – мало ли кто просит милостыню вдоль дороги?

Стоп. Может, дело было именно в этом? Она не просила подаяние.
Он был человек очень занятой. Дела фирмы бросали его целый день из одного конца города в другой, но он заметил с удивлением, что как-то так неосознанно подстраивает маршрут, чтобы проехать мимо.
И в этот раз он плюнул на ежедневную гонку со временем и остановил машину на обочине, включив аварийные огни. Выйдя, он направился к ней...
Девушка лет девятнадцати-двадцати сидела в коляске, а у неё на коленях расположился серый кот.
Кот с интересом посмотрел на подошедшего к ним человека.
— Добрый день. Как вас зовут? — спросил мужчина.
— Добрый, — ответила она и улыбнулась. — София.
Он посмотрел на столик. На нём были разные поделки. Некоторые из глины, а некоторые фигурки были вязаные.
— Сами делаете? — спросил он.
— Стараюсь, чтобы было красиво, — ответила она.
Он погладил кота, и тот внимательно, совершенно по человечески, посмотрел ему в лицо.
— Красивый у вас кот, — заметил он.
— Он мне торговать помогает, — ответила девушка. — Каждый день со мной просится. Развлекает меня, пока я тут сижу.
— Покупают? — поинтересовался мужчина.
— Нет. Проходят мимо... — вздохнула она.
— Сколько стоит сердечко? — спросил он, беря в руку маленькую вязаную вещицу.
— Два доллара, — ответила София.
— Давно в инвалидном кресле? — спросил он.
— Я до недавнего времени ходила, — ответила девушка. — Только, очень тяжело было... Вот мне и дали эту коляску. А как села, так вообще ходить перестала.
— А что врачи говорят? — снова спросил он.
— А врачи говорят – надо операцию делать. А страховки у нас с мамой нет. Потому, я тут сижу каждый день и продаю. Надеюсь собрать на операцию...
— Вот как, — ответил он и замолчал.
— Возьмите даром, — улыбнулась она. — Ко мне никто за целый день не подходит. А вы подошли и поговорили. Мне, вроде, и легче стало. Пусть это будет вам подарком от меня.
Решение у мужчины как-то созрело само собой, мгновенно:
— Ты здесь ещё будешь некоторое время? — спросил он, вертя в руках маленькое сердечко.
— А куда же мне деться? — усмехнулась она.
Вернувшись в машину, он позвонил секретарше и велел, чтобы его не беспокоили и чтобы она не звонила пару часов.
Вернулся он через полчаса. Кот, увидев его, довольно мяукнул, как старому знакомому.
— Вы хотите что-нибудь купить? — удивилась девушка.
— Да, — ответил он. — Я хочу купить всё.
— Всё? — изумилась София.
Он собрал её поделки и положил в пакет.
— Вы не спросили, сколько это стоит, — улыбнулась она.
Он вытащил из кошелька тысячу долларов и положил ей на колени:
— Хватит?
— О, господи! — всплеснула она руками. — Столько денег... Весь мой товар и десятой части не стоит.
— Стоит, — возразил он и поставил рядом с ней большой пакет с продуктами.
Она охнула и закрыла лицо руками. Кот мурлыкал и тёрся об неё.
— Это не подаяние, — сказал он. — Вы ведь работаете и продаёте результаты своего труда, просто... Просто мы по разному их оцениваем.
Она беззвучно плакала...
Он поинтересовался её фамилией и адресом. После чего попрощался и попросил сделать ещё поделок, и на следующий день быть опять тут.
Секретарша, выслушав его, почему-то вдруг расчувствовалась, встала и, подойдя к нему, поцеловала в щёку.
— Что такое? — удивился он.
— Просто так, — ответила она и всхлипнула.
Ей довольно быстро удалось выяснить все обстоятельства. Она узнала всё – на то они и секретарши. История болезни, заключения врачей и стоимость операции.
На следующий день он опять был там.
— Нет, — возразила София. — Я не возьму у вас деньги. Вы итак нам с мамой очень помогли. Я для вас вот эту фигурку слепила.
И она протянула ему фигурку из глины – девушка, сидящая на инвалидном кресле с котом на коленях.
Он взял её и всмотрелся. Удивительная экспрессия застыла в глине. Как будто он держал в руках замершее мгновение...
— Прелесть, — сказал он и сообщил, что принимает этот подарок, но... Просит взять деньги на содержание кота.
Она рассмеялась. Он вытащил ещё тысячу долларов и протянул ей.
Полицейский подошел к ним именно в эту минуту:
— Штраф за парковку на проезжей части, — холодно сказал он и попросил документы.
— Господи! — расстроилась она. — Вы из-за меня попали в неприятности.
— Ничего, ничего, — успокоил её мужчина. — Я всё заплачу. Простите меня, господин офицер, — сказал он, обращаясь к полицейскому. — Я готов оплатить штраф.
И он улыбнулся.
— Вот как, — удивился офицер.
Он подошел поближе и посмотрел на девушку, её кота, фигурку в руках мужчины.
— Прелесть, что за вещица, — сказал он и спросил, сколько это стоит.
Девушка улыбнулась и ответила, что это подарок, но её поделки не стоят больше десяти долларов никогда, а маленькие всего по два доллара.
Полицейский внимательно посмотрел на неё и на пачку денег, которую ей передал мужчина.
— Вот как... — опять сказал он.
Потом взял под козырёк и сказал, обращаясь к мужчине:
— Я тут всегда стою. С утра и до самого вечера. Будьте любезны, в следующий раз поставьте машину сюда поближе. Так остальным будет удобнее проезжать.
— А штраф? — удивился мужчина.
— Какой штраф? — "удивился" в ответ молодой офицер. — Кто говорил о штрафе?
Девушка улыбнулась и сказала офицеру:
— Спасибо вам большое.
Тот смутился, посмотрел на неё и ответил:
— Я присмотрю за вами. Чтобы никто не побеспокоил.
Теперь мужчина поблагодарил его:
— Спасибо вам, офицер. Вы хороший человек.
Полицейский опять смутился. И отошел.
— Мне нужны ваши документы, — сказал мужчина девушке.
— Зачем? — удивилась она.
— Есть у меня один знакомый врач... — начал сочинять он.
— Но ведь у нас с мамой нет денег на операцию, — изумилась София.
— Ничего, — продолжал он врать дальше. — Я смогу договориться о рассрочке на много лет...
На следующий день его встретили трое: девушка в инвалидной коляске, её мама и офицер полиции, который стоял и разговаривал с ними.
Увидев мужчину, офицер почему-то вытянулся в струнку и отдал ему честь.
Мама девушки, передавая ему документы, почему-то пыталась схватить его правую руку и поцеловать. Она плакала и рассказывала ему о том, как её дочь боролась и оканчивала школу. И как теперь она не может ходить.
Офицер полиции смотрел на эту картину. Смотрел, смотрел...
Потом отвернулся и долго откашливался. После подошел к девушке, сидевшей на инвалидном кресле, и встал за ним.
Дело было оформлено довольно быстро. Секретарша перевела на счёт швейцарской клиники очень крупную сумму и договорилась о дате приезда.
После чего вошла в его кабинет. Долго молчала...
— Что? — спросил он.
— Спасибо вам! — ответила она и всхлипнула. — Не думала, что вы такой.
— Какой? — спросил он.
— Правильный, — сказала она и вышла, тихонько закрыв за собой дверь.
А он сидел и улыбался...
Самолёт унёс Софию и её маму в Швейцарию первым классом.
Раз в неделю он звонил в клинику и интересовался, как идёт послеоперационное восстановление. Врачи радовали его, сообщая о том, что она уже ходит.
Ещё через неделю секретарша влетела в кабинет с расширенными от страха глазами:
— Тут вас полиция ищет!
— Что случилось?
На пороге кабинета стоял тот самый молодой офицер. Он мялся и не решался войти.
— Проходите, — сказал ему мужчина. — Слушаю вас...
Офицер интересовался результатом операции. Потом он стал благодарить мужчину. А после...
Они совершили то, что я не рекомендую делать никому из офицеров полиции при исполнении – выпили за удачный исход и скорейшее восстановление.
Самолёт из Швейцарии встречали несколько человек. Сам мужчина, его секретарша и тот самый офицер полиции.
На руках офицера сидел большой серый кот, которого ему и доверили на время лечения.
Мама и девушка вышли из самолёта. София спускалась по трапу на своих ногах, почти не держась за перила.
— Красавица! — заметил офицер полиции и почему-то снял фуражку.
— Господи, — сказала секретарша. — Радость-то какая!
А мужчина молчал и просто улыбался...
На свадьбу того самого офицера и Софии мужчину пригласили, как отца новобрачной.
— И никак иначе! — сообщила ему мать невесты.
Секретарша страшно волновалась. Она была подружкой и, кроме того, подбирала своему шефу хороший костюм...
Вы, наверное, уже догадались, дамы и господа? Секретарша вышла вскоре замуж за мужчину. Ну, так получилось.
Она считает его самым лучшим мужчиной в мире, а он старается её не разочаровывать.
Ведь это так важно – не проехать мимо. Вдруг вспомнить, что ты человек.
Да, кстати. Специально для тех, кто спросит о коте:
С ним всё хорошо, чего и вам желаю!
__
автор Олег Бондаренко

ЧЁРТ

С самого вечера в окна стучал дождь. Сперва он осторожно, несмело, словно котёнок, скрёбся в запотевшее стекло, а как спустились с небес размытые сиреневые сумерки, насмелился, захлопал ладошками по обветшалой раме, забарабанил настырно да неистово, требуя сей же час впустить его в тепло.

Серафима Семёновна сидела на кровати, покачивая ногами в тёплых шерстяных носках, и слушала шум дождя. Лампу она не зажигала, поэтому сумерки всё гуще и гуще заполняли избу, собирались в углах и в подпечке, тёмной водой плескались в старом помутневшем зеркале.
Вдруг с улицы донёсся странный звук, так непохожий на монотонный шум дождя. Это был не то вой, не то стон, наполненный такой тоской и безысходностью, что волосы на голове вставали дыбом. Серафима Семёновна вздрогнула и перекрестилась. В маленькой, всеми забытой, полуразрушенной деревеньке, в которой свой век доживали четыре старухи, да беззубый и глухой дед Митрий, зимой и летом носивший вылезшую от времени кроличью шапку-ушанку да растоптанные валенки.
Вой повторился, только в этот раз ещё громче, ещё протяжнее и тоскливее. В нём было столько боли, что плескалась она через край, не умещаясь в несчастном страдающем существе.
Серафима Семёновна перекрестилась снова: «Никак, чёрт это воет! Видно, так его, бедного, в пекле замаяли, что аж душа наружу просится!» Но чёрт выл и выл, и старушка не выдержала. Она накинула старый плащ, повязала седую голову тёплым платком, взяла палку и керосиновый фонарь, с которым ходила во двор и вышла на улицу.
Вокруг было невидно ни зги. Дождь хлестал тугими, холодными струями, полуоблетевшие, чёрные деревья угрожающе махали ветками, а бледно-жёлтый круг света от фонаря выхватывал то лужу с плавающими лодочками осенних листьев, то кусок мокрой, раскисшей, глинистой земли.
Серафима шла медленно, щупая дорогу палкой и то и дело оскальзываясь в непролазной грязи, которая окружала их деревеньку весной и осенью и высыхала только в летнюю жару. Вой всё не смолкал, продолжаясь всё на той же долгой, тягучей ноте, и по мере приближения к нему прибавлялись новые звуки: словно большая птица била крыльями по воде.
Чёрт выл где-то у края дороги, в канаве. «Там, видимо, он из ада-то и вылез» – суеверно подумала старушка. Она опасливо подошла к канаве и увидела ЕГО. В яме, заполненной наполовину густой грязью, ворочался, стараясь вылезти, самый настоящий бес – покрытый густой длинной шерстью, плотно пропитанной грязью, он бился, стараясь выбраться по отвесным краям ямы, и душераздирающе завывал. Семёновна успела заметить в неверном свете фонаря острые зубы у него в пасти и длинный, свисающий набок язык.
«Ой, чёрт, батюшки, чёрт!» – заголосила старушка и опрометью бросилась бежать, забыв про больные ноги. Она задыхалась, оскальзывалась, падала и снова поднималась. Ей казалось, что нечистый летит за ней, широко раскрыв покрытые грязью чёрные кожистые крылья.
Не переставая кричать, она добежала до крайнего дома, и принялась колотить по наличнику окна палкой, которую, как оказалось, она несла в руке. «Анна Ивановна, открой! Там чёрт в яме тонет!» – звала она. Из двери выглянула чистенькая старушка, похожая на круглую сдобную булочку. «Серафима, не выдумывай! – строго сказала она, – чертей не бывает, а ежели и бывают, то в грязи точно не потонут!» Анна Ивановна всю жизнь проработала деревенским фельдшером, и здравого смысла ей было не занимать. «Слышишь, воет, нечистый? Так только в аду воют!» – не сдавалась Серафима. «А ты была чтоль в аду-то? – парировала Анна, – воет, слышу, только на собачий вой-то похож. Пойдём-ка вместе посмотрим!»
Анна Ивановна взяла фонарь, только не керосиновый, как у Серафимы, а современный, мощный, привезённый из города внучатым племянником пару лет назад и они пошли сквозь стену дождя и ветра туда, где тосковало и маялось неведомое живое существо.
Промокнув до костей, старушки подошли к яме, где всё так же голосил и завывал чёрт. «Смотри, как нечистый в грязи-то устряпался! Ровно свинья по осени!» – воскликнула Серафима, боязливо освещая попавшее в ловушку существо.
Оно на минуту замолчало и посмотрело на них осмысленным, печальным и почти что человеческим взглядом.
«Ну и что ты выдумываешь, старая! Какой же это чёрт, ежели это собака? – проговорила Анна, опускаясь на колени около ямы, – опять наверное нехристи какие привезли, да и выбросили, а он в яму то и свалился! Беги до Митрия, пущай верёвку возьмёт, вдвоём нам его отсюда не вытащить».
В течение часа старушки при помощи деда Митрия, который так и пришёл на помощь в своих неизменных валенках, с большим трудом вытащили из ямы собаку, больше напоминающую комок грязи. Она не могла стоять на лапах, и сразу повалилась на землю. Тогда Серафима сняла свой и так промокший плащ и расстелила перед собакой. «Ползи, чертяка, на него, понесём, как королевича!»
Собака словно поняла, чего от неё хотят, и, перебирая лапами, перебралась на импровизированные носилки. «Давай ко мне в баню! – скомандовала Анна Ивановна, – я сегодня топила, а то тебе его дома ни в жизнь не отмыть!»
С трудом, отдыхая каждые два-три метра, задыхающиеся от усилий старушки и беззубый дед Митрий в разбухших от дождя валенках, дотащили «чёрта» до бани Анны Ивановны. Там в течение двух часов они вымывали бесчисленное количество грязи из шерсти собаки, посматривающей на них умными глазами.
До дома Серафимы её нести пришлось вдвоём – дед Митрий отправился домой, на тёплую печку, греть старые кости да сушить валенки. Но ничего, справились, дотащили, тем более что дождь прекратился и в разрыве туч показалась круглая, блестящая как начищенный медный поднос, луна.
Бросив возле печки старую шубу покойного мужа Серафимы, бережно переложили на неё собаку. Анна Ивановна аккуратно осмотрела её лапы и вынесла вердикт: «Видно, из машины выбросили, нелюди – он их и отшиб, а потом полз по дороге – стёр всё в кровь! Но ничего, авось оклемается, живая душа, жалко».
Время уже перевалило за полночь, а старушки всё сидели за столом, грелись домашней вишнёвой наливкой и смотрели на спящую собаку. Шерсть её высохла, стала длинной, белоснежной и кудрявой, словно разделённой на узкие локоны. Она спала, всхрапывая и постанывая, как уставший человек и иногда дёргала больными, стёртыми до мяса лапами.
«Видно, старая стала, – задумчиво проговорила Анна Ивановна, – вот и выкинули. Как и нас тут всех: никому мы не нужны, ни детям, ни внукам: ни ты, ни я, ни Митрий, ни Петровна». А в избе стояла глухая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых, облезших часов да шумным дыханием собаки.
Чёрт – так Серафима назвала собаку, немного поправившись, стал ходить по деревне, навещая немногочисленных жителей. Он вежливо скрёбся лапой в дверь, аккуратно принимал угощение, садился у ног хозяев, выслушивая их рассказы о живущих за сотню километрах детях и внуках, о том, что огород зарос, а полоть нет сил, и печка намедни снова сильно дымила, а крыльцо сгнило и шатается, и иногда сочувственно вздыхает.
Иногда, тёмными дождливыми ночами он вскакивает, испуганно озираясь, и начинает выть, тоскливо и жалобно, выливая страдания собачьей души. Тогда Серафима медленно, тяжело поднимается с кровати, зажигает свет и садится на шубу, обнимая Чёрта. «Что ты, милый, тоскуешь? Забудь их, иродов, вот я тебе с утречка блинков напеку, блинки-то любишь?» – приговаривает она, целуя собаку в седую от времени морду.
Так они и живут: четыре старухи, глухой и беззубый дед Митрий и брошенный в холодную осеннюю пору пожилой пёс по кличке Чёрт – не нужные никому, но совершенно необходимые друг другу.

(Катя Ложкина)

Последний вояж дяди Артура

Ночью дяде Артуру стало плохо. Грудь сдавило тисками, хотелось громко и красиво ругаться, но для громкости не хватало воздуха, а слабым голосом дядя Артур ругаться не посмел бы. Смерть, словно почтенная тетушка из Гюмри, деликатно постучала в его дверь костяным перстнем.

— Подожди, не спеши, — задыхаясь, сказал дядя Артур. — Так дела не делаются, давай постепенно вопрос решать. Не по-христиански это — вот так уходить, надо же попрощаться со всеми.

Через пятнадцать минут переговоров дядя Артур вытер со лба холодный пот, выпил коньяку, чтобы успокоить горячее сердце, и лег спать к любимой жене. Утром ему предстояло много хлопот.

Дядя Артур был человеком дела: если уж настало время ему умирать, значит всё, баста. Никаких жалобных просьб, никаких врачей (этих, с их таблетками), никакого нытья («ой, я бедненький»): он не мальчишка, чтобы прятаться от ответственности, он уважаемый человек. Пора — так пора.

Утром дядя Артур обо всем рассказал жене, запретил всякие слезы («Не позорь меня перед соседями!») и отдал команду собирать гостей. Надо было попрощаться.

Четырнадцать часов жена провела за телефоном, обзванивая все три записные книжки супруга. Это был человек широкой души. Половину жизни он рулил мероприятиями и никогда не боялся работы — брался за всё: свадьбы, юбилеи, корпоративы, похороны. Дядя Артур встречал людей в этом мире тостами и с ними же провожал в мир иной. Его житейская мудрость существовала вне времени и пространства.

— Дядя Гурген очень сожалеет, но не сможет: у него каждый день прием с утра до вечера. Недавно чемпионат по хоккею проходил, зубов много выбили — как спортсменам, так и болельщикам. «Работаю, — говорит, — как проклятый, уже вторую машину себе взял». Но дедушке своему на том свете просил привет передать, — доложила жена. — Артем тоже не приедет, детей не с кем оставить. Лаура в Черногорию перебралась. Арсен на Дальнем Востоке гектар осваивает, пытается там виноград выращивать, весь в папу — оптимист. Рафик с семьей уехал в круиз на три месяца по Тихому океану. Володя, твой бывший сослуживец, ногу сломал.

Дядя Артур хмуро отодвинул тарелку с хашем.

— Ц-ц-ц, нет-нет-нет, так не делается. Я тут умирать собрался, а у них дела, видите ли! Собирай багаж — Магомед едет к горе!

Родных и друзей дяди Артура раскидало по стране и миру, как футболистов сборной — по клубам.

Жена собрала ему два больших чемодана. Один — с рубашками, пиджаками, сменным бельем и подарками для родни, а во второй уместилось жареное мясо, долма, лаваш, вино, коньяк — всё это с любовью было завернуто в фольгу и расфасовано по контейнерам (у человека больное сердце, все-таки — надо набираться сил).

В плацкартном вагоне дядя Артур взял верхнюю полку (в целях экономии), но так ни разу наверх и не забрался. Прощаться с миром живых и его обитателями он начал сразу, как тронулся поезд. В ход пошел коньяк: им обреченный на смерть поправлял сердечный ритм, а громкими и душевными тостами заговаривал преждевременный инфаркт. Вскоре продукты закончились, но когда поезд подъехал к очередной станции, там уже ждал курьер с четырьмя пакетами шашлыка и несколькими бутылками коньяка, которые дядя Артур предусмотрительно заказал по телефону из местного ресторана.

Попутчики провожали дядю Артура со слезами на глазах. Многие очень просили провести свадьбу дочери и корпоратив у сотрудников банного комплекса, если он всё же передумает умирать. Мужчина из вежливости записал номера, но сказал, что умирать не передумает (не по-мужски это — давать заднюю).

Доехав до дяди Гургена, дядя Артур сильно ругался и сказал, что Гурген со своей жадностью так далеко зашел, что недалек тот час, когда он сам дедушке передаст привет. Потом, конечно, поостыл, достал подарки, поздравил с покупкой авто. Дядя Гурген в ответ открыл подарочный коньяк от клиентов и выудил из сумки лепешки с зеленью. Расположились прямо в кабинете. После трех рюмок, когда коньяк начал действовать как анестезия, дядя Гурген сказал, что у Артура укроп в зубах застрял и, раз такое дело, предложил сделать ему зубы как у Тома Круза.

— Чтоб ты на тот свет шагал, широко улыбаясь, и озарял своей улыбкой путь всем поникшим и слабым духом! — молвил тост Гурген и, разлив еще по стопке, указал на кресло.

Операция длилась до полуночи. Иногда расчувствовавшийся скорым уходом родного человека дядя Гурген начинал петь, не вынимая инструменты из рабочей зоны, а дядя Артур не мог удержаться, чтобы не подпевать.

В итоге оба уснули уже под утро: Артур — в кресле, а Гурген — на ресепшене, где его вскоре растолкал администратор. Открыв рот, Гурген понял, что сегодня с таким перегаром он может заниматься только обеззараживанием инструмента, но человеческие лица лучше держать на безопасном от себя расстоянии.

Дядю Артура провожала вся семья стоматолога. Вновь набили чемодан угощениями и подарками и отправили скорбного путешественник в аэропорт. Место он взял в экономе, возле туалета (опять же в целях экономии). Но как только железная птица взмыла в воздух, а бортпроводники выкатили телегу с напитками, угостил всех присутствующих вином и попросил разрешения сказать тост по громкой связи за собственный упокой. Дядя Артур говорил так долго, искренне и поэтично, что, когда закончил, самолет уже приготовился к снижению. Впервые в жизни люди аплодировали до приземления. Вино, улыбка Тома Круза и пламенная речь о том, как важно не бояться уходить в положенный час, помогли многим пассажирам заблокировать свой страх перед полетами. Выйти из самолета дядя Артур не мог сорок минут — заполнял новыми контактами записную книжку. Но брать заказы отказывался — смерть ждать не будет.

Артем, которому не с кем было оставить детей, выразился не совсем корректно. Оказывается, он работал физруком в частной школе, и даже отпуск за свой счет мог стать причиной увольнения, а он и так без работы полгода сидел.

— Не вовремя ты, дядя Артур, умирать собрался. Давай в июне, у меня как раз отпуск начнется, — предложил Артем. — Можно на три дня собраться — шашлык, ресторан, баньку арендуем.

— Нет, Артем-джан, не могу, праотцы ждать не будут, некрасиво это, понимаешь?

— Понимаю, — сказал Артем, тяжело вздыхая. — А можешь с детьми урок провести, я домой сбегаю переоденусь, и мы сразу после работы моей в кафе пойдем.

Дядя Артур не умел отказывать, да и проблемы не видел. Что такое отработать урок физкультуры у десяти богатеньких детишек для человека, который проводил свадьбы у нефтяников и корпоративы у фармацевтических гигантов? В его арсенале были всевозможные конкурсы, придуманные человечеством за последние двести лет. При помощи пустой коробки, пачки цветной бумаги, стула и свистка он способен был загонять до изнеможения целый стадион, а тут тебе и канат, и мячи, и скакалка — любой творческий баобаб справится.

Когда Артем вернулся, от детского смеха закладывало уши. В спортивных эстафетах дяди Артура принимали участие все, даже самые замкнутые и закомплексованные. Дети носились по залу с призами — кто с домашним печеньем, кто с пахлавой, кто с бутылкой элитного коньяка. (Последнее, конечно, оперативно изъяли, но сладости детям разрешили съесть, не отходя от спортплощадки.)

—Ты только во сне ко мне потом не являйся, — попросил Артем.

—Это еще почему? —обиделся дядя Артур.

—Потому что с утра на работу, а я боюсь, что мы с тобой во снах загуляем на неделю, — смеялся Артем, провожая дядю Артура утром на автовокзал.

В автобусе дядя Артур вел себя скромно, никак не выдавая свои тревожные перспективы, и задумчиво смотрел в лобовое стекло. Смущало его только то, что он постоянно ловил на себе взгляды водителя через зеркало заднего вида.

Вскоре стало ясно почему. На очередной стоянке, когда большинство пассажиров с яростными воплями выбежали на осаду туалета и буфета, водитель подошел к дяде Артуру, сидевшему у прохода.

—Я тебя узнал! Ты мою свадьбу вел двадцать лет назад, — его глаза горели злобой, но дядя Артур был спокоен, как огнетушитель перед спичкой.

—Возможно,— спокойно ответил он.

— Ты мне клялся, что жена родит наследника! Наливал сто грамм «на мальчика»!

— И? — поднял бровь дядя Артур. — Как назвал сына?

— Кристина! — водитель дымился, как выхлопная труба его же автобуса. —У меня дочь! Пять дочерей!

—Чему ты не рад, ара?

—Я сына хотел!

—И я хотел,— признался дядя Артур. — Родил, имя дал, сказал ему: что мое — твое. А он возьми да переедь в Болгарию, и фамилию сменил. Мне тут умирать через две недели, а он приехать не хочет, говорит, что далеко. Я, говорит, тебе билеты возьму, приезжай, пожалуйста, у нас хорошо: пальмы, золотой песок, копать удобно —умирай с комфортом. Разве это дело?

—Не дело, конечно... —стушевался водитель.

—А дочка, как узнала, сразу приехала, живет теперь у нас вместе со своей семьей: зять, внуки... Терпеливо ждет, когда я с предсмертных гастролей вернусь. Девочки — это настоящее благословение, а ты аж пять раз благословлен.

—Ну... Твоя правда, наверное. Действительно, люблю их всем сердцем. Вчера вот внук родился,— улыбнулся водитель и смущено почесал затылок.

—Эх, негодяй, только я хотел отдохнуть, а тут такой повод! — по-доброму разворчался дядя Артур, снимая с полки чемодан. — Всю неделю пил за окончание жизни, думал паузу сделать, а тут ведь за ее начало сам Бог велел!

В салон потихоньку возвращались пассажиры и косились на накрывающего поляну дядю Артура. Следующие семь часов прошли как в тумане. Люди пили за здоровье новорожденного, пели песни. А дядя Артур, не сходя с места, смог собрать денег на кроватку, ходунки и коляску-трансформер. На вокзале люди обнимались и не хотели расходиться. Совершенно не знакомые друг с другом пассажиры уезжали на одном такси. У дяди Артура было исписано еще две страницы записной книжки.

—А ты это, серьезно умираешь, что ли? И сын реально фамилию сменил? — спросил водитель, когда они с Артуром прощались.

—Серьезней некуда. Мамой его клянусь!

—Чьей мамой? —не понял мужчина.

—Сына своего. Мы с ними расстались, когда ему пять лет было. Она за болгарина вышла и свинтила туда вместе с отпрыском. Я протестовать не стал.

—Так ты наврал, что ли?!

—Нет, дорогой, я тебе просто показал, что не всё в жизни однозначно. Будь счастлив. Я бы тебе крестины бесплатно провел, но не могу, зовут меня праотцы.

Володя, который сломал ногу, уже ждал дядю Артура за накрытым столом. Молва шла впереди умирающего, и каждый из друзей, родных, близких, бывших одноклассников и сослуживцев знал, что рано или поздно дядя Артур нагрянет, как библейский потоп, и погрузит в себя с головой. Даже Арсен на Дальнем Востоке уже готовил канистру молодого вина (кислого, как невысказанная обида).

Через два месяца где-то в Тихом океане капитан круизного лайнера заметил сигнал о приближении странного судна к их борту. Это оказался небольшой прогулочный катер, на котором звучала громкая музыка, люди весело танцевали, смеялись и, кажется, участвовали в конкурсах. Совершенно неожиданная встреча пугала и вызывала вопросы. Но больше всего офицеров настораживал клубящийся черный дым, поначалу принятый за выхлопы, пока они не разглядели мангал.

— Рафик-джан, выходи! У меня плохая новость! Я умираю! — громко звучал мужской голос с катера, заглушая музыку.

*

Когда дядя Артур вернулся домой — загорелый, потяжелевший на добрых десять кило и обвешанный пакетами с подарками, жена тут же схватила его за ухо и поволокла в поликлинику. Там ему диагностировали аритмию и пообещали еще долгие годы жизни.

— Ах ты старый ипохондрик! — шипела жена, тряся медицинским заключением. — Все наши деньги спустил на свои поминки при жизни, а к врачу сходить не догадался?! И как мы теперь будем жить?!

Глаза ее горели таким праведным гневом, что, кажется, она готова была сама отправить мужа туда, куда он так стремился последнее время.

— Подумаешь — трагедия, — флегматично зевнул дядя Артур, доставая из чемодана две потрепанные записные книжки. — Дай неделю... — он лениво включил телефон и сделал первый звонок. —Алло, банный комплекс? Я насчет корпоратива!

Александр Райн

ВОСЬМОЙ ШАГ.
Предают всегда свои. Близкие. Дальний может обидеть, обмануть, ограбить. Предать – нет. Предают только те, кому доверяешь.

Дождливым утром Человек поехал выбрасывать Кота. Человеку предложили работу за границей. Друг, уехавший туда десяток лет тому, укрепился на новом месте и теперь звал к себе. Давно куплены билеты на самолёт, собраны вещи. Оставалось только одно – Кот. Отдать его было некому и взять его с собой Человек не мог.
Он упаковал Кота в переноску – пластиковый ящик с решётчатой дверцей. Кот не хотел лезть туда, и тогда он зажал переноску между ног, подняв Кота за шкирку как мешок, опустил внутрь и быстро захлопнул дверцу. Кот молчал. На южном выезде из города он припарковал машину возле каких-то мусорных баков и вылез. Дождь как раз перестал, слегка накрапывало. Вынул переноску из машины, подошёл к помойке и вытряхнул Кота на землю. Мусорные баки с трёх сторон окружала невысокая бетонная стенка. Кот, испуганный незнакомым местом и хлынувшими на него со всех сторон незнакомыми запахами и звуками, на полусогнутых лапах, с поджатым хвостом забился в угол за баками и сел там, прижав уши к голове. Он молча таращил круглые испуганные глаза. Человек посмотрел на него, помедлил, прощаясь, и повернулся. До машины было ровно восемь шагов.
Шаги давались с трудом. Волной нахлынули воспоминания как короткие зарисовки углём на белой стене.
Шаг — и вот маленький, на ладони уместится, Кот (тогда ещё не Кот, а Котёнок со смешным, похожим на морковку, хвостиком) карабкается по его штанине, вонзая в грубую ткань джинсов крохотные коготки. А вот он уже вскарабкался и урчит, лёжа на колене. Маленький, а урчит громко. Вот он же – возле сделанной им лужицы на полу, усердно делает вид, что он тут ни при чём.
Ещё шаг – и Кот, подросток, увлечённый «охотой» на пролетающих за окном птичек, соскальзывает с подоконника на глазах у человека, и «ухает» вниз с третьего этажа. Вот – человек, ищущий его с фонариком под домом, с замирающим сердцем, уже готовый увидеть насаженное на острые прутья забора тельце. Вот – он находит его, с разбитым носом, и бережно несёт в дом, вытирая кровь собственной белой футболкой.
Шаг – и в памяти всплывает катающийся по полу в квадрате солнечного света Кот. Квадрат расчерчен жалюзи на полоски, и шерсть на брюхе Кота то вспыхивает золотом, то гаснет, и серебрятся кончики усов.
Шаг – и Кот, играя, с распушённым хвостом, неожиданно выскакивает из-под кресла и с яростным мявом бросается на ногу Человека, обхватывая мягкими лапами и делая вид, что кусает.
Ещё шаг – и Человек возвращается с работы усталый, а Кот, заслышав его шаги, уже ждёт у дверей, тычется вошедшему Человеку в ногу лобастой головой и вьётся у ног.
Шаг – больной Человек в постели с температурой. Ему трудно вставать, он забывается, бредит. Кот свернулся в ногах урчащим тёплым комком, и, убаюканный этим уютным урчанием Человек засыпает. Однажды, проснувшись среди ночи, на спине, с покрытым бисеринками пота лбом, но с ясной головой, он понимает, что кризис миновал, а лежащий на груди Кот вытягивает шею, щекочет лицо Человека усами, и мурлычет.
Шаг – вставший среди ночи по зову природы Человек заходит на кухню попить воды. И, включив свет, застает Кота на месте преступления. С хитрющим видом тот лапой пытается открыть дверцу холодильника, а, заметив, что обнаружен, тут же отворачивается и начинает вылизываться: мол, я — не я и лошадь не моя. И Человек понимает, почему иногда обнаруживал поутру дверцу холодильника распахнутой настежь...
Человек остановился. До машины оставался один шаг. Шагнуть, не оборачиваясь, сесть в машину и уехать. И всё. Но вместо этого он обернулся.
Кот сидел на прежнем месте. Широко раскрытыми глазами он смотрел вслед уходящему Человеку. А Человек смотрел в эти глаза и не мог уйти. Начался дождь. Тяжёлая капля ударила Кота точно между ушей, еще несколько попали в туловище, но он даже не шевельнулся. Хлынуло как из ведра и Кот моментально промок. Человек, точно стряхнув с себя что-то невидимое, шагнул вперёд. В два широких шага преодолев разделяющее их пространство, он поднял кота на руки и спрятал под куртку. Тот сразу же вцепился в него всеми четырьмя лапами, и застыл, дрожа.
Даже в машине он отказался отцепляться, человек так и поехал домой – с Котом под курткой. По пути домой он набрал номер заграничного друга.
— Привет.
— Привет, – пауза. – Знаешь, я не смогу приехать.
— Что так? Что случилось? – удивление на другом конце.
— Да тут... понимаешь, Кота негде оставить... — и уже твёрже. – Не могу. Напряжённая тишина.
— Ну, как знаешь, — нарушил её заокеанский друг. – Дело твоё.
И сигнал отбоя в трубке.
Человек покормил Кота и лёг спать. Сквозь сон он слышал, как Кот ходил вокруг кровати. Долго ходил, но, в конце концов, запрыгнул и устроился в ногах. Хотя вставать рано было незачем, Человек встал перед самым рассветом. Он сидел на балконе и курил. В ветвях деревьев чирикали ранние пташки. Кот тоже вышел на балкон и сел рядом с человеком, чинно обернувшись хвостом.
Так они и встретили рассвет – Кот и его Человек.

Автор: Павел Нечаев

ЖИЛ-БЫЛ КОТ

Жил-был кот. Самый обычный. Вы часто замечали таких на улицах города. Коричнево-черный окрас, порванное ухо и ярко-зеленые глаза...

За свою недолгую, но насыщенную событиями жизнь, кот разучился доверять людям и не подпускал их к себе слишком близко.

Надо отметить, что он и от своих собратьев жил обособленно и, выгнув спину, шипел на любого.

Однажды он нашёл себе тихий двор, где почти не было собак, и обосновался там на правах хозяина. Сердобольные старушки выносили еду. Да и у мусорных баков было, чем поживиться.

Кот охотился на крыс и пугал местных ворон. Можно сказать, что жизнь его сложилась удачно. Если бы однажды в дом не переехала женщина по имени Ангелина Петровна...

Вопреки своему имени, она отличалась совсем не ангельским характером. Ангелина была человеком вспыльчивым и энергичным. Она тут же решила навести порядок во дворе.

— Безобразие! — кипятилась она, расчищая очередную клумбу от сорняков.

— Полная антисанитария! И куда только управляющая компания смотрит? — возмущалась Ангелина, глядя, как помоечный кот тащит в зубах крысу.

Грызунов Ангелина Петровна, как и большинство женщин, побаивалась. Да и котов терпеть не могла. Она вообще мало к кому испытывала симпатию.

От того жители дома старались обходить её стороной. Даже вороны злобно каркали ей вслед, потому что Ангелина гоняла их, когда те важно прохаживались по клумбам.

— Вот нечисть проклятая! Ну ничего... Я найду управу на весь этот зверинец! — в очередной раз обещала Ангелина.

И действительно – вороны вскоре перестали наведываться на клумбы, выбрав для себя более безопасное место возле мусорных баков.

Возможно, Ангелина Петровна на этом бы и успокоилась, если бы не кот...

Кот не сразу понял, что происходит. Но постепенно стал замечать, что привычный уклад жизни его двора меняется. И надо сказать, ему это ужасно не понравилось.

Дело в том, что кота, в отличие от Ангелины Петровны, устраивало все, и он не желал жить по-другому.

Каждое утро он направлялся к мусорным бакам, шипел на котов и ворон, добывал еду. А потом, тщательно умывшись, направлялся к клумбе, где росла сирень.

Кот важно шествовал к месту своего отдыха, распушив облезлый хвост. И, добравшись до цели, устраивался в тени кустов. Оттуда он следил за воробьями и прочей мелкой живностью и дремал, свернувшись клубочком.

— Опять все цветы примял! Да что ж за чудовище! — злилась Ангелина, высунувшись из окна первого этажа.

Кот сначала не понимал, почему кричит эта странная женщина. Но когда она окатила его водой из ведра, то не на шутку разозлился.

Так началась эта война. На первый взгляд казалось, что силы здесь не равны. Однако...

Теперь каждую ночь под окнами Ангелины раздавалось душераздирающее «мяу». Конечно, она ругалась и кричала на дикое животное, но это не помогало.

— Он будто издевается надо мной! Но ничего, мы ещё посмотрим, кто кого! — твердила Ангелина, поглядывая на часы.

И хотя лето выдалось жарким, женщина старательно закрывала окна, вспоминая кота всякими дурными словами.

— Вам не мешают по ночам вопли бездомного кота? — спросила она соседок-старушек однажды вечером.

— Ась? Вопли? Так я глуховата, милочка. А Михайловна снотворное пьёт, у неё проблемы со сном. Поэтому никаких претензий к котам не имеем...

Милейшие создания! Вон, Мурзик наш, тот что с порванным ухом, двор от крыс охраняет, — улыбнулась старушка-божий одуванчик, и её подруга закивала в знак согласия.

— Ничего, я разберусь сама, — думала Ангелина, удаляясь от лавочки.

Кот тем временем следил за ней из кустов и довольно жмурился:

«Меня так просто не возьмёшь. Видали и не таких!» — читалось у него во взгляде.

Однако, вскоре случилось непредвиденное...

*

Кот почему-то сразу обратил на него внимание. Хотя с виду это был обычный мальчишка лет восьми. Растрепанная чёлка, веснушки на носу и голубые глаза. Но все же что-то в нем зацепило кота за живое.

— Мам, пап, смотрите, какой красавчик! А какие глаза! Ой, у него ухо порвано. Иди сюда, бандит. Кис-кис-кис, — говорил он, улыбаясь.

Кот даже оглянулся по сторонам, чтобы убедиться – действительно ли к нему обращается этот маленький человек. Вообще-то его никто ещё не называл красавчиком и он был немного ошарашен.

Кот выгнул спину и на всякий случай зашипел на незнакомцев.

— Мишка, не пугай кота. Видишь, он не доверяет людям, — произнес отец и посмотрел на животное с жалостью.

Мальчик кивнул, и они зашагали к подъезду. Кот ещё раз присмотрелся и решил, что эти люди недавно переехали в их дом или просто зашли к кому-то в гости.

Этим вечером он почему-то думал о мальчике, его улыбке и протянутой руке. Смутные воспоминания терзали его душу...

Когда-то он жил дома у такого же весёлого мальчугана. А потом его отец вернулся из командировки и вышвырнул котёнка на улицу. Сколько же он натерпелся с тех пор. И как плохо выглядит, если вызывает у людей жалость.

Кот решил поднять себе настроение и пойти размяться у окон Ангелины Петровны. Но, подойдя к клумбе, отметил, что окна плотно закрыты. Значит, смысла орать не было.

Раздосадованный, он спустился в подвал и забылся тревожным сном...

На следующий день он снова заметил его. Мальчик носился по двору, но, увидев кота, тут же подбежал к нему:

— Привет, бандит! Я надеялся, что ты выйдешь. Вот, держи. Я тебе из дома сосиску захватил, — радостно сообщил он и достал из рюкзака угощение.

Кот смотрел на ребенка во все глаза. Затем осторожно подобрался к сосиске, схватил добычу и убежал прочь.

Так началась их дружба. Кот старался не подавать вида, но почему-то ужасно радовался этому мальчику. А тот, похоже, стащил для кота все колбасные запасы из дома.

Кот даже на время забыл про войну с Ангелиной Петровной. Да и она почему-то перестала замечать его.

Однажды вечером, пребывая в отличном расположении духа, он все же решил прогуляться по заветной клумбе с сиренью. Дом постепенно погружался в сон. Кот тихо подкрался к окну Ангелины и фыркнул.

Через секунду раздалось оглушительное «мяу», потом ещё одно и ещё. Он старался, как мог. Душа его пела. Настроение было прекрасным.

И тут створка тихонько приоткрылось. Кот отскочил на безопасное расстояние и затаился. Вдруг в окне показались знакомые очертания.

Он не поверил своим глазам. Но, услышав знакомое «кис-кис», отбросил все сомнения. Из окна Ангелины осторожно выглядывал тот самый светловолосый мальчишка!

— Это ты кричишь, красавчик? Погоди, я сейчас за колбасой сбегаю, — прошептал он в темноту.

Кота словно молнией пронзило. Он сидел и пытался понять, как мог этот чудесный мальчик оказаться в квартире его злейшего врага?

Через несколько минут на землю полетел кусок колбасы. Не успел кот подхватить его, как из комнаты раздался ласковый голос:

— Мишенька, ты чего не спишь? Зачем окно открыл?

У кота даже шерсть дыбом встала. Он и не догадывался, что Ангелина умеет так говорить.

— Все в порядке, бабуля. Просто воздухом хотел подышать, — ответил Миша.

— Может, тебе кот помешал? — в голосе женщины послышались металлические нотки.

— Нет, что ты! Не слышал никого! — быстро донеслось в ответ.

Окно захлопнулось, а кот ещё долго сидел, уставившись в одну точку. А потом, опустив голову, побрел прочь...

*

С этого дня он решил как можно реже попадаться на глаза внуку Ангелины Петровны. Война есть война.

Мальчишка, как назло, часто встречался у него на пути, расплывался в улыбке и протягивал руку с угощением. Кот, конечно, ел. Не пропадать же добру. Но всегда решал для себя, что это в последний раз...

Однажды кот сидел на дереве и наблюдал за всем свысока. Миша в тот день катался на велосипеде, который недавно подарила ему бабушка.

То и дело мальчик останавливался и звал: «Кис-кис». Но кот решил проявить силу характера и делал вид, что к нему это не относится.

Вот Миша ещё раз оглянулся, а затем запрыгнул на велосипед и помчался вдаль.

Вдруг кот замер. Ему хорошо было видно, что прямо из-за угла на мальчика несется машина такси. Видимо, водитель не замечал ребенка. А Миша был слишком поглощен своими мыслями...

Ещё секунда, и кот уже стремительно мчался навстречу беде! Он успел вовремя, выскочив прямо под колеса автомобиля. И о чем только думал? Возможно, надеялся на свои девять жизней.

Водитель затормозил, но было слишком поздно. Кота отбросило в сторону. Миша от неожиданности тоже свалился на землю.

Но главное – водитель такси успел заметить мальчика. И не только он, но и Ангелина Петровна, которая уже бежала на помощь любимому внуку.

— Бабушка, ты только не ругайся. Мурзик меня спас. Я бы не заметил эту машину, и тогда... — вытирал слезы Миша.

К ним уже спешил водитель автомобиля. Ангелина крепко прижимала к себе внука и смотрела на кота, который лежал неподвижно у клумбы.

«И всё-таки не зря я прожил свою кошачью жизнь. Жаль, не долго...» — мелькнуло в это время в голове у кота, и он закрыл глаза.

Сначала ему показалось, что он попал в рай. Он не чувствовал своего тела. А чья-то рука ласково гладила по голове. Кот открыл глаза и зажмурился от яркого света.

Потом услышал грозный голос Ангелины Петровны:

— А я вам говорю, что этот кот спас моего внука. Вы просто обязаны вернуть его к жизни!

— Извините, конечно, но я не Господь Бог! Сделаем все, что в наших силах! — вторил ей грозный бас.

«Похоже, это не рай», — мелькнуло в голове у кота и он снова потерял сознание...

*

Лето в этом году выдалось жарким. На клумбе у Ангелины Петровны уже отцвела сирень, и взошли чудесные цветы.

Женщина была уверена, что это из-за того, что теперь никто не вытаптывает её растения. Настроение у нее было отличное. Сегодня она уезжала навестить внука.

Беспокоило Ангелину одно – спасенный кот, который вот уже год жил у Миши.

— Ну, знаете, если он у вас так же орёт по ночам, как и прежде, то я надолго не задержусь, — говорила Ангелина в трубку.

Но внук уверял её, что Мурзик очень спокойный и воспитанный.

Кот внимательно слушал этот разговор, сидя на руках у Мишки. А потом долго обдумывал план дальнейших действий.

Но все же решил, что войну стоит прекратить и объявить перемирие. Хотя желание принести Ангелине Петровне в кровать мышь ещё долго терзало кота...

Но зачем тратить время на бесполезные ссоры и выяснения отношений? Пусть даже в запасе у тебя ещё есть целых восемь жизней.

Автор НИКА ЯСНАЯ

БОНИ

В пятницу проводили Артёма в армию.

Марина запомнила этот день в деталях – как запоминают кадры из чужого кино, которые почему-то больно бьют именно по тебе...

Перрон, громкая музыка и почему-то запах яблок – видимо кто-то из призывников держал пакет с фруктами.

Сына она узнала издалека: синяя футболка, которую гладила до трёх ночи, чуть навыпуск, стрижка уже не домашняя – казарменная, почти до кожи.

Артём обнял отца, козырнул друзьям, а когда подошёл к Даше, вдруг присел на корточки, как в детстве:

— Ты это, сеструха, — сказал он тихо, чтобы мать не слышала. — Если кто тронет – сразу пиши. Я договорюсь, ребята есть.

Даша кивнула. Ей было одиннадцать, она носила две рыжие косички и умела молчать так, что это молчание было громче любого крика.

Она не заплакала на платформе, не повисла на шее. Просто стояла с каменным лицом, и, когда поезд тронулся, отвернулась и пошла к выходу, даже не махнув вслед.

Марина тогда подумала: «Какая взрослая. Молодец».

Вечером она зашла к дочери без стука – услышала всхлипывания. Даша лежала на кровати лицом в подушку и не плакала даже. Она выла – тихо, протяжно, как щенок, которого бросили на улице.

Марина села на край кровати, погладила по голове:

— Дочка, ну что ты? Он же не навсегда. Год всего – и дома...

Даша не ответила. Только сжалась в комок и выла дальше, пока не уснула на мокрой от слез подушке.

В субботу Марина готовила обед. День выдался солнечным, бабье лето никак не хотело уходить, и на кухне было тепло даже с открытой форточкой.

Она резала картошку для супа, когда краем глаза уловила движение во дворе.

Их двор был, как сотни других – качели, три тополя, лавочка у подъезда. Даша каталась на красном самокате с потёртой ручкой, когда к ней подошли трое...

Пацаны лет двенадцати-тринадцати, Марина знала их в лицо. Серый из тринадцатой квартиры – длинный, лохматый, и его шестёрки с соседней улицы.

Серый просто взял самокат за руль. Даша не отдавала. Тогда второй толкнул её в плечо – коротко, с ленцой, будто смахивал муху.

Она упала в пыль. Пацаны засмеялись и покатили самокат к арке. Даша сидела на земле и не плакала. Встала, отряхнулась, пошла домой – всё так же молча.

Марина вылетела в коридор, когда дочь уже разувалась. Грязные кеды, джинсы, на ладони ссадина.

— Почему ты мне не сказала?

Даша посмотрела на неё снизу вверх – спокойно, без надежды. Этот взгляд резанул по живому.

— А что ты сделаешь? Пойдёшь к их мамам? Они скажут «не нарочно». Папа скажет «сами разберутся». Артём... Артёма теперь нет.

Она не всхлипнула. Сняла грязные кеды, поставила их ровно и ушла в свою комнату, закрыв дверь.

Марина осталась стоять в прихожей. В руке зачем-то держала поварёшку. В кастрюле на плите закипал суп...

Она посмотрела на пустой стул Артёма, на его кружку с отбитой ручкой, которую так и не выбросила. И вдруг поняла: она больше не может просто готовить обед и делать вид, что всё нормально.

В воскресенье утром она разбудила Дашу и сказала:

— Одевайся. Едем выбирать щенка.

Даша села на кровати, спросонья хлопая глазами.

— Какого щенка?

— Того, которого ты столько лето просишь. Немца. Защитника.

Дочь не обрадовалась. Она спросила тихо:

— А Артём разрешит? Он же собак боялся.

— Артём сейчас не в счёт, — Марина старалась, чтобы голос не дрогнул. — Ты нужна мне здесь. Не сломанная. И с кем-то, кто будет рядом.

Через час они уже ехали в питомник.

В питомнике пахло сеном, собакой и молоком. Шесть черно-рыжих комков возились в вольере, кусали друг друга за уши и радостно лаяли.

Даша стояла у ограды, сжимая в кармане собачью вкусняшку – начиталась в интернете, что так знакомиться правильно.

— Выбирайте, — улыбнулась заводчица. — Мальчики, девочки. Характер отличный, родители с дипломами.

Даша перебрала всех, беря в руки щенка и называя придуманные по дороге имена. Джек – не откликнулся. Рэм – чихнул и отвернулся. Альфа – даже ухом не повела.

— Может, этого? — Марина ткнула пальцем в самого активного, который грыз миску.

— Нет, — Даша зачем-то опустилась на корточки и заглянула в угол вольера, куда никто не совался.

Там, прижавшись к стенке, сидел щенок. Больше рыжий, чем черный, с тёмными большими ушами. И мелкий – поменьше всех. Он не играл, не лаял, просто смотрел в пол.

— Этот нелюдимый, — сказала заводчица. — Возможно, с глухотой. Не советую.

— Как его зовут? — спросила Даша.

— Да никак. На всех клички отзывается по-разному. Может, Джек, может, Бим.

Даша села на корточки прямо в пыль. Щенок поднял голову, и в его глазах было что-то такое, отчего у Марины кольнуло под ложечкой. Старость. В щенячьих глазах – старость и усталость.

— Джек? — тихо позвала Даша.

Щенок отвернулся.

— Рэм?

Молчание.

— Граф?

Ноль.

Даша всхлипнула. Вытерла нос рукавом. И прошептала еле слышно, так, что Марина едва разобрала:

— Бони...

Щенок вздрогнул. Вскинул голову. Посмотрел прямо на девочку – впервые за всё время. И залаял. Громко, звонко, как колокольчик.

А потом бросился к ней, сунул мокрый нос в ладошку и начал лизать пальцы, поскуливая от счастья.

Женщина сама еле сдержала слезы. Бони – детское смешное прозвище Артема, за любовь к мультфильму про Бонифация. Марина открыла рот и закрыла.

— Ой, — сказала заводчица. — Странно. Никогда так не реагировал.

— Забираем, — выдохнула Марина. — Этого. Как назвали, так и будет – Бони.

Дома началась жизнь по-новому. Щенок оказался не глухим, а просто упрямым. Команды слышал, но выполнять не спешил. Первую неделю гадил в коридоре, грыз тапки и выл по ночам...

Отец ворчал: «Зачем притащили эту шавку?»

Даша молча убирала лужи, выводила Бони на улицу в шесть утра и раз за разом повторяла:

— Сидеть. Сидеть, я сказала!

Бони садился через раз и только тогда, когда ему это было выгодно.

Даша злилась. Плакала даже один раз, когда Бони укусил её за палец, играясь. Но сдаваться не собиралась.

Однажды вечером она наткнулась на ролик в интернете. Там мужик с усами, в клетчатой рубашке, показывал, как учить овчарок.

Никакой жести, никакого «доминирования». Только терпение и вкусняшки.

«Собаке должно быть интересно, — говорил кинолог с экрана, — а не страшно. Если пёс не слушается – значит, вы ему не объяснили, зачем это нужно».

Даша пересмотрела все ролики за три дня. Записала в тетрадку команды, последовательность, тайминг поощрений. Начала сама готовить кусочки сыра, варёной курицы, сухариков – маленькие, чтоб не наедался.

Через неделю Бони сел по команде три раза подряд. Даша танцевала во дворе с поводком в руках. Через две он начал приносить игрушку. Через месяц они уже ходили «рядом» без рывков.

Марина смотрела в окно и не верила своим глазам. Её дочь, которая раньше могла часами сидеть в телефоне, теперь вставала в шесть утра, бежала гулять и репетировала команды перед школьными уроками.

— Ты бы передышку сделала, — сказала как-то Марина.

— Не могу, — ответила Даша. — Он же меня ждёт.

В середине третьего месяца произошло интересное знакомство.

Даша выгуливала Бони за школой, на пустыре, где местные собачники собирались по вечерам.

Пес уже подрос, уши встали, лапы стали толстыми. Он тянул поводок, крутил головой и облаивал каждую проходящую кошку.

— Хороший пёс, — услышала Даша за спиной.

Обернулась. На лавочке сидел старик в старой армейке и берцах. Рядом с ним лежала огромная немецкая овчарка – старая, с седой мордой, но с умными, спокойными глазами.

— Ваш? — спросила Даша.

— Мой. Рекс. Уже больше пятнадцати лет вместе. А у тебя – молодой ещё, глупый. Команды знает?

Даша замялась.

— Ну... сидеть, лежать, ко мне, голос. Ещё «фу» и «рядом» так себе.

— Покажи.

Даша не ожидала экзамена. Но Бони, будто чувствуя важность момента, выполнил всё без единой ошибки. Даже «рядом» прошёл три метра, не натягивая поводок.

Старик хмыкнул.

— Сама учила?

— По видео.

— По видео, — он покачал головой. — Дураки эти видео снимают. Собак ломают. А ты, гляжу, не ломала. Жалко тебе его.

— Жалко, — призналась Даша.

— Ну тогда приходи завтра в это же время. Я тебя бесплатно подучу. У меня тридцать лет стажа. Видео не снимаю, а дело знаю...

Даша пришла. И на следующий день, и через день.

Старика звали дядя Витя. Он служил в кинологии, растил собак для границы, а теперь на пенсии гулял со старым Рексом.

— Смотри, — он взял поводок из рук Даши. — Пёс тянет – не дёргай. Остановись. Жди. Как перестал тянуть – иди. Ему интересно, куда ты идёшь. А ты заставляешь ждать.

Бони сначала бесился. Бросался вперёд, садился, снова бросался. Даша терпела. Останавливалась. Ждала.

Через неделю он шёл рядом, как привязанный.

— Хватка у него есть, — сказал дядя Витя, наблюдая, как Бони с рыком треплет старую покрышку. — Настоящая. Но команда должна быть железной. Без команды – ни-ни!

— А если опасность? — спросила Даша.

— А опасность он сам поймёт. Такие собаки ее чуют. Твоя задача – не мешать.

Дядя Витя научил ее многому. Как читать собачье тело – хвост, уши, шерсть на загривке. Как гасить агрессию взглядом и голосом. Как делать так, чтобы пёс работал не из страха, а из любви.

Бони обожал занятия. Он ждал вечера, носился по пустырю и скалился на покрышку, как на живого врага.

А с ним крепла и Даша. Она перестала вздрагивать от громких звуков. Перестала опускать глаза.

Теперь она ходила по двору с таким видом, будто за ней летел эскорт. И Бони шёл рядом — большой, серьёзный, с умными глазами...

*

В тот день Даша вышла во двор после школы. Рюкзак на одно плечо, в другой руке – связка вкусняшек для Бони. Щенка она отпускала побегать, когда выходила из подъезда. Он носился по газону, гонял голубей и делал вид, что страшно занят.

Серый и его приятели ждали у гаража. Вот не было печали, столько времени их пути не пересекались...

— Привет, — сказал Серый, выходя из тени. — А где твой братан-солдат? Посты в лесу сторожит? А ты тут одна...

Он схватил Дашу за рукав куртки. Даша не успела сказать ни слова. Из-за спины молнией выскочил ее подросший щенок.

Бони не рычал – просто молча взлетел...

Прыжок, удар лапами в грудь – и Серый упал на спину прямо в пыль. Пёс не пытался укусить, он приземлился на него сверху, тяжёлый и горячий.

Встал передней лапой на его грудь и начал спокойно, сосредоточенно рвать зубами воротник рубашки.

Треск ткани был слышен на весь двор. Двое других убежали, даже не обернувшись.

— Забери его! — орал Серый, закрывая лицо руками. — Забери!

Даша скомандовала спокойно, как на тренировке:

— Бони. Ко мне! — голос не дрогнул.

Пёс тут же отпустил пацана, спрыгнул и сел рядом с Дашей – ровно, по струнке, даже язык высунул от удовольствия.

Серый лежал в пыли, на груди болтались клочья рубашки. Царапины от когтей краснели на ключицах. Не глубоко, но страшно.

Даша посмотрела на него сверху вниз:

— Он не укусил, — сказала она спокойно. — Пока не укусил. Но в следующий раз не ручаюсь...

Серый молча встал. Отряхнулся. Быстрым шагом, не оглядываясь, пошёл к подъезду.

Даша с Бони постояли ещё минуту. Потом Даша присела, обхватила его за шею и уткнулась носом в тёплую шерсть:

— Молодец, — прошептала она. — Но нельзя так. По команде только можно...

Бони лизнул её в ухо. Ему было всё равно...

*

На следующий день в дверь позвонили. Марина открыла – на пороге стояли родители Серого.

Мать – полная, с красным лицом и платком на голове. Отец – крупный мужчина с руками-лопатами и тяжёлым взглядом.

— Мы заявление писать будем! — с порога закричала мать. — Ваша собака чуть не загрызла нашего мальчика!

Марина спокойно сложила руки на груди:

— Заходите. Давайте разбираться.

На пороге показался сам Серый. В новой рубашке с целым воротником. Он дёрнул мать за рукав:

— Мам, хватит. Он... он меня даже не укусила. Просто... он прыгнул.

— Собака прыгнула на человека! Это статья!

— Какая статья? — не выдержал Серый. — Он меня свалил, да. Порвал рубаху. А мог в горло вцепиться. Не вцепился.

На кухне, где сидела Даша, Бони поднял голову и тихо зарычал. Даша положила руку ему на загривок – успокаивающе.

Отец Серого молчал всё это время. Потом глубоко вздохнул и выдал:

— Слушайте... у нас ротвейлер. Взяли щенком, думали охранять будет. А он никого не слушает. На нас рычит. Жена боится кормить. Ваша девчонка, вон, как командует. Научите? Заплатим...

Дружная парочка гордо вышла в коридор к неожиданным гостям. Марина посмотрела на Дашу. Та улыбнулась – впервые за долгое время.

— Научу, — сказала Даша. — Но сначала – извинения. Передо мной. И перед Бони.

Серый извинился. Шёпотом, глядя в пол. Даша кивнула и пошла наливать Бони воды...

Заниматься ротвейлером Даша начала в ту же субботу. Пёс оказался дурашливым и сильным, но не злым. Она водила его на поводке по двору, командовала «сидеть» и «лежать», а Бони шагал рядом и внимательно следил.

Серый смотрел с лавочки и молчал. Один раз всё-таки спросил:

— А мне можно с вами?

Даша подумала и кивнула:

— Будешь убирать за ним.

Так у неё появились ученики. Двое.

А через месяц пришёл Артём...

Он шёл от остановки в форме, с дембельским чемоданом, и довольно щурился на солнце. Двор встретил его тишиной. Только птицы и скрип качелей...

Вдруг из подъезда визжащим снарядом вылетела Даша. А за ней пес. Большой. С тёмными ушами и спокойными глазами.

Бони поднял голову, принюхался и сначала оскалился – на мгновение, на долю секунды. Потом одошёл. Уткнулся носом в армейские ботинки.

И заскулил. Тонко, жалобно, как тот щенок, который год назад сидел в углу вольера и никому не был нужен.

— Бони! Ты чего? Это же свой! Артём! Это наш Бони!

Она повисла на шее брата, обхватив его так, что чемодан упал в пыль. Артём растерянно гладил её по голове, а второй рукой – пса, который уже тёрся о колени и никак не мог успокоиться.

— Бони? — переспросил Артём. — Ты его так назвала? В честь меня?

— Не я. Он сам выбрал.

В окно смотрела Марина. И улыбалась. Впервые за год ей было спокойно.

Она поставила чайник, достала пирог и подумала: теперь всё будет хорошо...

Автор ЕКАТЕРИНА ЛУКОНИНА

ПОЗДНЕЕ СЧАСТЬЕ

С пенсии Дарья Ивановна, кроме обязательных коммунальных платежей и покупки продуктов на оптовой распродаже, позволяла сделать себе небольшой подарок – пакетик кофе в зернах. Зерна были уже прожарены и когда она срезала уголок пакетика, они издавали умопомрачительный аромат. Вдыхать надо было обязательно с закрытыми глазами, отрешившись от всех чувств, кроме обоняния и тогда являлось чудо!

Вместе с изумительным запахом в тело будто вливалась сила, всплывали в памяти девичьи мечты о дальних странах, грезился океанский прибой, шум тропического ливня, таинственные шорохи в чаще сельвы и дикие крики обезьян, снующих по лианам...

Ничего этого она никогда не видела, но рассказы папы, постоянно пропадавшего в исследовательских экспедициях в южной Америке, она помнила. Когда он бывал дома, то любил рассказывать Дашеньке о приключениях в долине Амазонки, прихлебывая крепко сваренный кофе, и его запах теперь всегда напоминал ей о нем – сухощавом, жилистом загорелом путешественнике.

Что родители были не родные она знала всегда. Она помнила, как в начале войны ее, трехлетнюю девочку, потерявшую родных, подобрала женщина, которая стала ей мамой на всю жизнь. Потом – все как у всех: школа, учеба, работа, замужество, рождение сына и вот он итог – одиночество. Сын еще лет двадцать назад, согласившись на уговоры жены, избрал местом жительства другую страну и благоденствовал с семьей в городе Хайфа. За все это время посетил родной город всего лишь раз. Созванивались, сын ежемесячно присылал ей деньги, но она их не тратила – откладывала на специально открытый счет. За двадцать лет накопилась немалая сумма, она вернется сыну. Потом...

В последнее время ее не покидала мысль, что прожила она жизнь хорошую, полную забот и любви, но – чужую. Если б не война, была бы у нее совсем другая семья, другие родители, другой родной дом. Значит и судьба была бы другой. Родных своих родителей она почти не помнила, но часто вспоминала девочку – ровесницу, которая всегда была рядом в те, почти младенческие годы. Машей ее звали. Так и слышится, порой, как их окликали: – «Машутка, Дашутка!» Кем она ей приходилась? Подружкой, сестрой?

Размышления ее прервал короткий сигнал мобильного телефона. Она взглянула на экран – пенсия пришла на карточку! Вот и хорошо, очень кстати! Можно прогуляться в магазин, прикупить кофе – последний сварила вчера утром. Осторожно постукивая по тротуару тростью, обходя осенние лужи, она подошла ко входу в магазин.

У дверей притулилась серенькая, полосатая кошечка, опасливо поглядывая то на прохожих, то на стеклянные двери. Жалость шевельнулась в сердце: – «Мерзнет, бедняжка, да и голодная, наверное. Взяла бы тебя домой, да только... Кому ты нужна будешь после меня? А мне осталось... Не сегодня, так завтра». Но, жалея несчастную, прикупила ей недорогой пакетик корма.

Она аккуратно выдавливала желейную массу в полиэтиленовый лоток, кошка терпеливо ждала и поглядывала на благодетельницу влюбленными глазами. Распахнулись двери магазина и на крыльцо вышла дородная женщина, выражение лица которой не предвещало ничего хорошего. Она, без лишних слов, отшвырнула ногой лоток с кормом так, что желейные комочки разлетелись по тротуару:

– Говоришь им, говоришь – никакого толку! – рявкнула она. – Нечего их тут прикармливать! – и развернувшись нервно удалилась.

Кошка, опасливо оглядываясь, принялась подбирать кусочки съестного с тротуара, а Дарья Ивановна, задохнувшись от возмущения, почувствовала первый укол надвигающегося приступа. Она поспешила к автобусной остановке – лишь там были скамеечки. Присев на одну из них, она лихорадочно шарила по карманам, в надежде отыскать таблетки, но напрасно.

А боль безжалостно накатывала волнами, голову будто сдавливали в тисках, в глазах темнело, из груди рвался стон. Кто-то дотронулся до ее плеча. Она с трудом открыла глаза – молоденькая девушка испуганно смотрела на нее:

– Вам плохо, бабушка? Как Вам помочь?

– Здесь, в пакете. – Дарья Ивановна слабо шевельнула рукой. – Там упаковка кофе. Достань и распечатай.

Она припала к упаковке, вдохнула аромат жаренных зерен раз, другой. Боль не прошла, но ослабла.

– Спасибо, девонька. – Слабо произнесла Дарья Ивановна.

– Меня Полиной зовут, а спасибо скажите кошке. – Улыбнулась девушка. – Была рядом с вами и так громко мяукала!

– И тебе спасибо, моя хорошая. – Дарья Ивановна погладила кошку, которая сидела тут же, на скамейке с ней. Та самая, полосатая.

– Что с вами случилось? – участливо интересовалась девушка.

– Приступ, девонька, мигрень. – Призналась Дарья Ивановна. – Перенервничала, бывает...

– Я провожу вас до дома, одной вам трудно будет дойти...

–... У моей бабули – тоже бывают приступы мигрени. – Рассказывала Полина, когда они пили слабенький кофе с молоком и печеньем в квартире Дарьи Ивановны. – Вообще-то, она мне прабабушка, но я ее называю «бабуля». Она в поселке живет, вместе с моей бабушкой, мамой и папой. А я учусь здесь, в медучилище, на фельдшера. Бабуля, как и вы, меня девонькой называет. И еще – вы так на нее похожи, что я сначала подумала, что вы – это она! А вы не пробовали искать своих родственников, тех, настоящих?

– Полинушка, девонька, как их найдешь? Ведь я их почти и не помню. Ни фамилии своей, ни откуда я родом. – Рассказывала Дарья Ивановна, поглаживая пригревшуюся на коленях кошку. – Помню – бомбежку, когда мы ехали на подводе, потом танки... А я бежала, бежала так, что себя не помнила! Ужас! На всю жизнь ужас! Потом меня женщина подобрала, я ее всю жизнь мамой называла, и сейчас она для меня мама. После войны пришел ее муж и стал мне самым лучшим папой на свете! Осталось у меня из своего – только имя. А семья моя родная, вернее всего погибла, там, под бомбами. И мама, и Машутка...

Она не заметила, как после этих слов Полина вздрогнула и посмотрела на нее огромными, голубыми глазами:

– Дарья Ивановна, а у вас есть родинка на правом плече, на листик похожая?

От неожиданности хозяйка поперхнулась кофе, а кошка внимательно на нее уставилась.

– Откуда тебе это известно, девонька?

– У бабули точно такая-же. – Тихо произнесла Полина. – Ее Марией зовут. Она до сих пор не может сдержать слез, когда вспоминает свою сестренку – близняшку, Дашутку. Пропала она под бомбежкой, при эвакуации. Когда фашисты дорогу перерезали, пришлось вернуться домой, там и пережили оккупацию. А Дашутка пропала. Так и не нашли, сколько не искали...

С утра Дарья Ивановна не могла найти себе места. Она ходила от окна к двери, ожидая гостей. Серенькая, полосатая кошка не отходила от нее ни на шаг, с тревогой всматриваясь в лицо хозяйки.

– Не волнуйся, Маргоша, со мной все в порядке, – успокаивала хозяйка кошку. – Только сердце стучит...

Наконец, прозвенел дверной звонок. Дарья Ивановна, волнуясь открыла дверь.

Две пожилые женщины, замерев, молча смотрели друг на друга глазами полными надежды. Словно в зеркале видели они не потерявшую цвет голубизну глаз, седые локоны вьющихся волос и скорбные морщинки в уголках губ.

Наконец, гостья облегченно выдохнула, улыбнулась, шагнула навстречу и обняла хозяйку:

– Здравствуй, Дашутка!

А на пороге, утирая слезы счастья, стояли родные люди.

Тагир Нурмухаметов

ТИХОН-МУРЗИК

Миску Галина везла из города специально. Не простую – керамическую, с голубой каёмкой, и имя на ней было выведено печатными буквами, аккуратно, как на табличке: ТИХОН.

Она немного постеснялась в магазине, когда девочка на кассе прочитала вслух и улыбнулась – но миску всё равно купила. Тихон заслуживал нормальной посуды.

Три года он ел из пластиковой крышки от ведра, и это было неприлично.

Кот жил в полосе ничейной земли между участками – там, где чьи-то давние переговоры о заборе так ни к чему и не привели, и осталась узкая полоска дикой травы, репейника и покосившейся яблони.

Его территория. Галина давно считала это символичным...

Она раздвинула репейник, поставила миску на плоский камень и... увидела вторую.

Тоже керамическую. Тоже с каёмкой – розовой. И тоже с именем: МУРЗИК.

Галина выпрямилась. Посмотрела на забор. За забором никого не было, но форточка на веранде Нины была открыта – так, самую щёлочку, как бывает, когда подслушивают, хотя это, конечно, глупости...

Тихон сидел в стороне и умывался с видом человека, который не имеет к происходящему ровно никакого отношения.

— Мурзик, — вслух сказала Галина.

Кот не отреагировал. Или сделал вид.

На следующее утро Галина вышла с кормом пораньше. Нина уже стояла у репейника со своей банкой.

Они посмотрели друг на друга. Потом на кота. Тот сидел между ними с видом человека, которого разбудили раньше времени.

— Ты его давно кормишь? — спросила Галина.

— Три года, — сказала Нина. — А ты?

— Три года.

Помолчали...

— Он у ветеринара был? — спросила Нина. — У него весной ухо гноилось.

— Был. В «Айболите» на Первомайской. Отит. Я капли покупала.

— Я тоже капли покупала. В «Зоомире». От отита.

Тихон-Мурзик зевнул и отвернулся.

— Он что, — сказала Галина, — в двух местах лечился?

— Похоже...

— За наш счёт.

— За наш счёт, — подтвердила Нина.

Обе посмотрели на кота с новым чувством. Тот понюхал одну миску, понюхал вторую, поел немного из обеих и неторопливо ушёл в репейник...

К вечеру выяснилось, что у Нины дома хранится ветеринарный паспорт на имя Мурзик, а у Галины – на имя Тихон. Из разных клиник, с разными печатями, с одинаковым диагнозом.

Нина пришла сама, без приглашения – постучала в калитку и сказала только: «Надо поговорить». Принесла паспорт в прозрачном файлике, положила на стол рядом с галининым.

— Он нас обеих обманывал, — сказала Нина.

— Он кот, — ответила Галина. — Он не обманывал. Он просто ходил куда кормят.

— Куда лучше кормят, — уточнила Нина с нажимом.

— Я ему курицу варила.

— Я рыбу. Свежую, не консервы.

Галина поставила чашку на стол чуть громче, чем собиралась.

— Нин, ты сейчас соревнуешься – чья рыба лучше?

— Нет. Просто говорю.

— Просто говоришь... Как тогда, когда «просто говорила» про мои тюльпаны – что мелкие.

— Они были мелкие!

— Они были ранние! Сорт такой!

Тихон-Мурзик возник на веранде неизвестно откуда, запрыгнул на перила и уставился на обеих с одинаковым интересом.

— Вот и поговорили, — сказала Нина.

Кот зевнул и ушёл в неизвестном направлении...

Спор о том, у кого кот должен жить «официально», занял три дня.

В первый день Нина сказала, что у неё участок больше и коту есть где гулять. Галина ответила, что размер участка тут ни при чём, а вот то, что Нина в прошлом году не убрала свои яблоки и они гнили через забор – это при чём.

Яблоки к коту отношения не имели. Но разговор переключился сам.

Во второй день Галина принесла кота к себе на веранду и закрыла калитку на щеколду.

Кот посидел полчаса, выразительно посмотрел на забор и мяукнул. Галина не открыла. Кот мяукнул ещё раз – громче. Пришлось открыть.

Кот прошёл к Нине, не оглядываясь.

В тот же вечер Нина позвонила и сообщила, что кот сидит у неё и явно доволен. Галина сказала, что рада за них обоих, и повесила трубку.

Муж спросил, с кем она говорила.

— С Ниной.

— А чего такой голос?

— Какой?

— Как будто проиграла что-то.

Галина подумала и ответила, что нет, всё нормально. Но назавтра кота она позвала первой – в шесть утра, когда Нина ещё точно спала.

В третий день кот не пришёл ни к одной...

На четвёртый день Галина пошла вдоль забора смотреть. Нина в этот момент шла с другой стороны:

— Не видела его?

— Нет. Ты?

— Нет.

— Давай у Петровых спросим. Он туда иногда ходил.

— К Петровым? Там же собака.

— Старая. Не кусается.

Петровых дома не оказалось. Зато у Семёновых через два участка калитка была открыта, и оттуда доносился запах варёной рыбы.

Они переглянулись и вошли.

Рыжий кот сидел на веранде на отдельном стуле, застеленном клетчатым пледом.

Людмила Семёнова, дама лет восьмидесяти с характером председателя колхоза, чесала его за ухом и негромко рассказывала ему про соседский забор, который портит вид.

Услышав, что соседки пожаловали за котом, хозяйка искренне удивилась:

— За каким котом? За Барсиком?

— За кем? — сказала Галина.

— За Барсиком. Третий день у меня. Я думала, ничейный.

— Он у нас, — сказала Нина.

— У нас, — сказала Галина одновременно.

Людмила Семёнова посмотрела на кота. Кот посмотрел на Людмилу Семёнову.

— Погодите, — сказала она медленно. — Я его пять лет кормлю. Он мой. Каждое лето ходит.

— Пять лет? У нас он три года как живёт.

— Живёт он у меня. Вот паспорт.

Она сходила в дом и вернулась с синей книжечкой. БАРСИК. Домашняя кошка. Владелец – Семёнова Л. П.

Галина открыла рот. Закрыла...

Нина достала телефон и позвонила соседке с параллельной улицы:

— Тань, рыжий кот к тебе не заходит? Большой, ухо надорвано.

— Рыжий? — сказала Таня в трубке. — Это же Апельсин. Он у меня с позапрошлого года... А что случилось-то?

Апельсин-Барсик-Мурзик-Тихон сидел на стуле и смотрел в сад. Уходить не собирался.

Выяснилось следующее...

На улице Садовой и прилегающих переулках кот имел семь установленных адресов. В пяти его считали своим.

Три ветеринарных паспорта, два ошейника в разных местах хранения, и одна попытка чипирования – неудачная, потому что чип уже был. Поставила Людмила Семёнова пять лет назад.

— Он чипированный, — сказала Галина. — Он официально чужой кот.

— Он всеобщий, — поправила Нина.

— Это не одно и то же.

— Галь... — Нина говорила терпеливо, как говорят с человеком, который упирается без причины. — Ты три года варила курицу незнакомому коту и называла его Тихоном. Может, хватит?

— Ты тоже варила. Рыбу. Свежую.

— Варила, — согласилась Нина. — И каждый раз думала: вот, хоть кто-то рад меня видеть без всяких условий. Просто так...

Галина ничего не ответила.

— И у меня мурлыкал, — сказала она наконец. — Каждый раз. Я тоже думала – привязался.

Кот встал со стула, потянулся, спрыгнул на ступеньки. Постоял. Посмотрел направо. Посмотрел налево.

Потом пошёл прямо – через сад, через дыру в заборе, и был таков.

— Ушёл, — сказала Людмила Семёнова без удивления. — Он всегда так. Завтра вернётся. Или послезавтра. Зависит от того, где интереснее...

Домой шли вместе.

— Семь адресов, — сказала Нина.

— Профессионал, — согласилась Галина.

— Везде прикидывался домашним. Везде лечился за чужой счёт.

— И везде, — добавила Галина, — был самым любимым.

Помолчали.

— Слушай, — сказала Нина, — а тюльпаны у тебя правда красивые были. Я тогда неудачно сказала.

Галина покосилась на неё.

— А ты забор в прошлом году перекрасила в такой же цвет, как у меня. Я думала – назло. А он тебе идёт. Лучше, чем у меня, если честно.

Нина засмеялась первой. Неожиданно, громко.

— Нашли из-за чего воевать.

— Нашли, — согласилась Галина.

Через полчаса они сидели на веранде у Галины. Разговаривали – не про кота, а просто так, про разное.

Выяснилось, что у обеих дни рождения в сентябре, с разницей в неделю. И что за двадцать лет они ни разу не отметили это вместе.

— В следующем году давай вместе, — сказала Нина.

— Давай, — сказала Галина.

На перилах никого не было. Но миску Галина убирать не стала.

И Нина, уходя, свою тоже оставила на камне.

Мало ли...

Автор АЛЕКСЕЙ КИЙЛО