Любимые стихи

Юлия Друнина
 
А я для вас неуязвима,
Болезни,
Годы,
Даже смерть.
Все камни — мимо,
Пули — мимо,
Не утонуть мне,
Не сгореть.
Все это потому,
Что рядом
Стоит и бережет меня
Твоя любовь — моя ограда,
Моя защитная броня.
И мне другой брони не нужно,
И праздник — каждый будний день.
Но без тебя я безоружна
И беззащитна, как мишень.
Тогда мне никуда не деться:
Все камни — в сердце,
Пули — в сердце...
 
1962

Евгений Евтушенко
 
Качался старый дом, в хорал слогая скрипы,
и нас, как отпевал, отскрипывал хорал.
Он чуял, дом-скрипун, что медленно и скрытно
в нём умирала ты и я в нём умирал.
 
«Постойте умирать!» — звучало в ржанье с луга,
в протяжном вое псов и в сосенной волшбе,
но умирали мы навеки друг для друга,
а это всё равно что умирать вообще.
 
А как хотелось жить! По соснам дятел чокал,
и бегал ёж ручной в усадебных грибах,
и ночь плыла, как пёс, косматый, мокрый, чёрный,
кувшинкою речной держа звезду в зубах.
 
Дышала мгла в окно малиною сырою,
а за моей спиной — всё видела спина! —
с платоновскою Фро, как с найденной сестрою,
измученная мной, любимая спала.
 
Я думал о тупом несовершенстве браков,
о подлости всех нас — предателей, врунов:
ведь я тебя любил, как сорок тысяч братьев,
и я тебя губил, как столько же врагов.
 
Да, стала ты другой. Твой злой прищур нещаден,
насмешки над людьми горьки и солоны.
Но кто же, как не мы, любимых превращаем
в таких, каких любить уже не в силах мы?
 
Какая же цена ораторскому жару,
когда, расшвырян вдрызг по сценам и клише,
хотел я счастье дать всему земному шару,
а дать его не смог — одной живой душе?!
 
Да, умирали мы, но что-то мне мешало
уверовать в твоё, в моё небытиё.
Любовь ещё была. Любовь ещё дышала
на зеркальце в руках у слабых уст её.
 
Качался старый дом, скрипел среди крапивы
и выдержку свою нам предлагал взаймы.
В нём умирали мы, но были ещё живы.
Ещё любили мы, и, значит, были мы.
 
Когда-нибудь потом (не дай мне бог, не дай мне!),
когда я разлюблю, когда и впрямь умру,
то будет плоть моя, ехидничая втайне,
«Ты жив!» мне по ночам нашёптывать в жару.
 
Но в суете страстей, печально поздний умник,
внезапно я пойму, что голос плоти лжив,
и так себе скажу: «Я разлюбил. Я умер.
Когда-то я любил. Когда-то я был жив».

Знаете, какое обстоятельство
На земле дороже всяких благ?
Это, чтобы были в жизни рядышком
Те, кому нужны вы просто так...
 
Те, кто просто так улыбкой радуют,
И звонят, чтоб только услыхать
Голос ваш... Не на большие праздники,
И не по причине разузнать
 
Как вы умудрились (это надо же!)
Дом себе так дёшево купить,
И в припадке показушной радости
Вашу деловитость похвалить.
 
Те, кто забегают к вам при случае
На чаёк, на кофе... Просто так,
И при встрече восклицают: «Слушай-ка,
Мы давно не виделись... Ты как?»
 
Те, кто вам расскажут сны и новости,
И подбросят вовремя полен
В ваш костёр. И вытащат из пропасти,
Ничего не требуя взамен.
 
Те, кто любят вас без визга лишнего
В суете житейских передряг
С вашей болью, нервами, привычками...
Безо всяких «если». Просто так...
 
© Сергей Доскач

Александр Городницкий – Двадцать седьмое января
 
Костюм свой понаряднее надень,
Поскольку сердце дате этой радо.
Сегодня у тебя особый день:
День снятия блокады Ленинграда.
Расставим вновь бокалы на столе,
Как на недавний праздник новогодний.
Немного нас осталось на Земле,
Что этот праздник празднуют сегодня.
Свою тоску внезапную уйми,
Погибших позабудем мы едва ли.
Тогда мы были малыми детьми,
Сейчас, кто выжил, стариками стали.
Идёт февраль навстречу январю,
Ложится снег за окнами, не тая,
И я на полки с книгами смотрю,
Которые уже не прочитаю.

Иосиф Бродский – Загадка Ангелу
 
Мир одеял разрушен сном.
Но в чьём-то напряжённом взоре
маячит в сумраке ночном
окном разрезанное море.
Две лодки обнажают дно,
смыкаясь в этом с парой туфель.
Вздымающееся полотно
и волны выражают дупель.
 
Подушку обхватив, рука
сползает по столбам отвесным,
вторгаясь в эти облака
своим косноязычным жестом.
О камень порванный чулок,
изогнутый впотьмах, как лебедь,
раструбом смотрит в потолок,
как будто почерневший невод.
 
Два моря с помощью стены,
при помощи неясной мысли,
здесь как-то так разделены,
что сети в темноте повисли
пустыми в этой глубине,
но всё же ожидают всплытья
от пущенной сквозь крест в окне,
связующей их обе, нити.
 
Звезда желтеет на волне,
маячат неподвижно лодки.
Лишь крест вращается в окне
подобием простой лебёдки.
К поверхности из двух пустот
два невода ползут отвесно,
надеясь: крест перенесёт
и спустит их в другое место.
 
Так тихо, что не слышно слов,
что кажется окну пустому:
надежда на большой улов
сильней, чем неподвижность дома.
И вот уж в темноте ночной
окну с его сияньем лунным
две грядки кажутся волной,
а куст перед крыльцом – буруном.
 
Но дом недвижен, и забор
во тьму ныряет поплавками,
и воткнутый в крыльцо топор
один следит за топляками.
Часы стрекочут. Вдалеке
ворчаньем заглушает катер,
как давит устрицы в песке
ногой бесплотный наблюдатель.
 
Два глаза источают крик.
Лишь веки, издавая шорох,
во мраке защищают их
собою наподобье створок.
Как долго эту боль топить,
захлёстывать моторной речью,
чтоб дать ей оспой проступить
на тёплой белизне предплечья?
 
Как долго? До утра? Едва ль.
И ветер шелестит в попытке
жасминовую снять вуаль
с открытого лица калитки.
Сеть выбрана, в кустах удод
свистком предупреждает кражу.
И молча замирает тот,
кто бродит в темноте по пляжу.
 
1962

Уходят те, кто нас когда-то нянчил,
Нам утирал смешной сопливый нос...
Теперь я плачу. Громко! В голос плачу,
И не стыжусь уродства женских слёз...
... Они уходят! С ними наше детство
Уйдёт, заставив резко повзрослеть.
Уходят, оставляя нам в наследство
Умение с достоинством стареть...
 
Они вернутся в наших детях, внуках!
Вернутся, чтобы снова нас учить...
Все те, кого мы потеряли в муках,
Вернутся, чтобы в муках их родить!
Мы их узнаем по родному взгляду,
По родинкам и запаху волос...
Вернутся, чтобы быть всё время рядом,
Чтоб мы утерли им сопливый нос...
 
Зульнора

Мир вам. хлебопёки!

Боже, как они мелькают,
Эти весны, эти зимы!
Снова вьюжит, снова тает,
Снова мимо, мимо, мимо...
 
Разъяренный кросс по кругу,
Марафон необратимый, –
Друг за другом, друг от друга;
Поворот – и снова мимо...
 
И, наверно, взлет спирали
Был бы вовсе незаметен,
Если б век не проверяли
По деревьям и по детям.
 
Ирина Снегова