🔎
*ch-g-ch
Это все о нас, о родителях. Что мы хотим, что нам надо.
Я считаю, наша задача - научить детей жить самостоятельно, без костылей. Тут нужен баланс. С одной стороны состояние Рокфеллера растратили внуки Рокфеллера, которые ничего не хотели, ибо зажрались. С другой стороны.. Один мой друг был вынужден бросить институт, потому что ему пришлось содержать маму и брата 16 лет. Мама, кстати, была полностью дееспособная.
Надо учить их жить так, чтобы в голове не сидело «перехватить у мамы до зарплаты», чтобы подарки воспринимались именно как подарки, а не как норма. Учить не для нас, потому что мы хотим быть незаменимыми или самыми мамскими, а для них самих.
Как бы вот.
Мне родители помогали в свое время деньгами на мебель, но мы и без мебели жили хорошо, пока платили долги за купленную квартиру. Но с мебелью нам прекраснее стало.
Папа печет мне блины на завтрак иногда, и это так приятно! Хоть я блины совсем не ем. Но мне приятно очень.
Когда у моей девятилетней дочери украли велик, и она поняла, что следующий светит только на ДР на НГ, она принесла мне деньги, которые копила всю жизнь, и попросила купить ей велосипед. Я ей сказала, что президент дал в карантин 10 тысяч на нее, и я добавлю ей к ее деньгам еще от себя, и мы купили такой велик! Как она ему рада. Мне так это нравится))
Поделиться…
*Бижу
Цитата: ch-g-ch
Надо учить их жить так, чтобы в голове не сидело «перехватить у мамы до зарплаты», чтобы подарки воспринимались именно как подарки, а не как норма. Учить не для нас, потому что мы хотим быть незаменимыми или самыми мамскими, а для них самих.
А вот соглашусь. Но давать рыбу это так мамски приятно!!))) Ради этого можно даже удочками не делиться.
Возможно, если у детки будет своя удочка, ему окажется ненужной наша рыба и наша ценность упадёт? Возможно, ему даже захочется поделиться своей рыбой с нами, но разве мы можем допустить такое кощунство?? Вдруг кто-то подумает, что мы его объедаем?))

А человеку просто приятно порадовать родителей. Но ему говорят «Что ты, деточка, нам не надо, оставь себе! Мы и своё тебе отдадим.» Раз, другой, третий... И потребность делиться и радовать угасает за невостребованностью.
Может, и сам деть перестаёт радоваться нашим «подаркам», если они превращаются в обыденность? Жить-то ему проще с ними, это понятно. Счастливее ли? Каждый из нас ответит по-своему.

Цитата: ch-g-ch
Когда у моей девятилетней дочери украли велик, и она поняла, что следующий светит только на ДР на НГ, она принесла мне деньги, которые копила всю жизнь, и попросила купить ей велосипед. Я ей сказала, что президент дал в карантин 10 тысяч на нее, и я добавлю ей к ее деньгам еще от себя, и мы купили такой велик! Как она ему рада. Мне так это нравится))
А ведь могла бы просто поныть «маааам, ну купииии..»))))

Я тут когда-то уже писала, что при нашей небогатой жизни дети имели некоторые дорогие вещи. Но ни одну из них ребёнок не клянчил и мы не покупали. Человек хотел, мечтал, копил и зарабатывал, где мог. А мы докладывали. Иногда много, иногда чуть-чуть.. Вещи не становились от этого менее ценными и отношение к родителям хуже. Наоборот, радость была именно такой, как у вас!

Хотя нет, вру... была одна вещь. Первый (причём, продвинутый) компьютер. Который стоил для нашей семьи так безумно дорого, что мы его покупали частями и отказывая себе во всём - сейчас, подкопив, системник, через месяц пузатый монитор. ))) Тогда в классе у сына было хорошо если штуки 3-4 ПК на всех. Знакомые у виска крутили, мол, совсем чокнутые, голодранцы, купили бы им Денди или Сегу и пусть радуются. Тоже не у каждого есть.)

Иногда мне кажется, что дети помнят этот случай до сих пор, пытаясь порадовать нас «в ответ».) КАК мы можем лишать их этого? Если они так радуются нашей радости. Возможно, даже гордятся собой. Самую чуточку.
*Irgata
Лена, Не перестаешь гордиться тем, что без мамы справилась? Она для вас прижаливала денюжку свою лишнюю, а вы молодцы - не попрошайничали у мамы.
Но твои постоянные примеры, как твои дети все сами-сами, на хотелки подзарабатывали сами, какие они неподкупные, уже наводят на мысль, что ты не только детишек воспитывала, но и маме доказывала, что и без неё вам нормально.
Пусть она со своими излишками не для вас живет себе, а вы всё равно МОЛОДЦЫ!!
Да и правда молодцы, никто ж супротив не сказал ни слова.
По твоим действиям = ты ж почти как мама твоя, она тоже не давала просто так тебе денюжку, просто потому, что у дочери нет в данный момент, а у мамы есть, ну а ты направляла своих заработать хотя бы часть.
Т. е. вы с мамой не в унисон, но на одной волне = детям деньгу не давать! чтоб не избаловались и цену всему сами узнавали. Мама жестче, ты в манере более игровой и улучшенной для воспитания благодарных и целеустремленных детей.
Еще раз - ты молодец, не зря гордишься своей методой, дети вас с отцом уважают и ценят.
Я согласна, что это очень неплохой метод воспитания - дети растут более самостоятельными и знающими цену копеечки. Это большой-пребольшой плюс в их дальнейшую жизнь.
Только ты почему-то неустанно гребешь всех ДРУГИХ родителей и детей, не таких всегда самозарабатывающих (-добывающих) под одну лопату. Взял у мамки деньгу, занял у папки до получки = всё!!! нахлебник! бесстыжий, на родительском горбу едет и прутиком погоняет.
У тебя или как по-твоему, т. е. правильно, или наоборот.
А чтоб по-серединке = дети росли при полном обеспечении их родителями, без заработков, родители не были богатыми, детям покупалось только то, на что хватало денег, дети не выпрашивали, зная, что у матери денег нет, и не капризничали, и не ныли. Вообще не имели привычки ныть.
Но при том ЗНАЛИ, что когда денег становилось больше, им купят желаемое. Не всё-превсё, но купят.
И да, не все дети такие очень желающие приобрести что-то, кто-то готов подождать, отказаться, заменить другим.
И не все родители дадут добро на «заработки» несовершеннолетних детей. Хорошо, если можно проконтролировать, откуда и как берет дитё деньгу.
Особенно сейчас, при таком-то развитии соц. сетей и интернете из каждого утюга. И ранней «взрослости» нынешних детишек - информации-то на них с младенчества вываливается отовсюду кучи, и не всякая куча чистая.

Так незамысловато живут многие люди - работают работу, берут по необходимости и возможности кредиты-ипотеки, не попрошайничают у родителей, но и от помощи не отказываются. В конце концов, и для своих уже детей стараются.

А уж как потом поведут себя взрослые дети = так нет никакой 100% уверенности в том, что и самые супервоспитанные детишки не свернут под натягом обстоятельств с праведного пути.
Мы своих детей воспитываем лет до 17, пока они у нас под рукой, дома живут. А потом социум, друзья, коллеги по работе, жена\муж с новой родней.

На детей и родителей надейся - а сам не плошай.

Сам организовывай свою жизнь.
Но и от помощи не отказывайся, принимай с благодарностью, отдавай без задней мысли.
Сейчас хорошо. что потом - никто знает.
Можно только предполагать и надеяться.
*Kara
Так забавно читать двух мам: у обеих дети выросли «правильными», но одна при этом пытается всем на свете показать «мои дети самые крутые, они не только сами с усами, но и нам, родителям рай обеспечили», у второй тоже дети хорошие, родительские деньги не просаживают и на голову не садятся. Вопрос в позиционировании. Гордыня - дааа, такая гордыня. Важно сохранить с детьми и их семьями доверительные отношения, в которых не будет принуждения и обязаловки. Дети справляются сами - это же прекрасно, наша помощь - лишь знак внимания. И не важно, в чем эта помощь, купить подгузники внукам и забрать их на выходные, чтоб молодые отдохнули, или помочь купить свое жилье в ипотеку.
Каждая мать хотела бы повесить себе медаль на грудь за заслуги перед детьми, но жизнь такая штука, что никогда не знаешь, как повернется. Бывают дети алкашей, которые всего добились сами и непутевых родителей из г... тянут всю жизнь, а бывают отпрыски вполне состоятельных семей - абсолютные отбросы общества. Не надо всех мерить одной меркой.
Много лет размышляла, пришла к выводу: пресловутый стакан воды буду стараться обеспечить себе сама. Не потому, что дети плохие. А потому, что я рожала не для стакана воды в старости.
*Cirre
БАБКА

Бабка была тучная, широкая, с мягким, певучим голосом. «Всю квартиру собой заполонила!..» – ворчал Борькин отец. А мать робко возражала ему: «Старый человек... Куда же ей деться?» «Зажилась на свете... – вздыхал отец. – В инвалидном доме ей место – вот где!»

Все в доме, не исключая и Борьки, смотрели на бабку как на совершенно лишнего человека.
Бабка спала на сундуке. Всю ночь она тяжело ворочалась с боку на бок, а утром вставала раньше всех и гремела в кухне посудой. Потом будила зятя и дочь: «Самовар поспел. Вставайте! Попейте горяченького-то на дорожку...»
Подходила к Борьке: «Вставай, батюшка мой, в школу пора!» «Зачем?» – сонным голосом спрашивал Борька. «В школу зачем? Тёмный человек глух и нем – вот зачем!»

Борька прятал голову под одеяло: «Иди ты, бабка...»
В сенях отец шаркал веником. «А куда вы, мать, галоши дели? Каждый раз во все углы тыкаешься из-за них!»
Бабка торопилась к нему на помощь. «Да вот они, Петруша, на самом виду. Вчерась уж очень грязны были, я их обмыла и поставила».

... Приходил из школы Борька, сбрасывал на руки бабке пальто и шапку, швырял на стол сумку с книгами и кричал: «Бабка, поесть!»

Бабка прятала вязанье, торопливо накрывала на стол и, скрестив на животе руки, следила, как Борька ест. В эти часы как-то невольно Борька чувствовал бабку своим, близким человеком. Он охотно рассказывал ей об уроках, товарищах. Бабка слушала его любовно, с большим вниманием, приговаривая: «Всё хорошо, Борюшка: и плохое и хорошее хорошо. От плохого человек крепче делается, от хорошего душа у него зацветает».

Наевшись, Борька отодвигал от себя тарелку: «Вкусный кисель сегодня! Ты ела, бабка?» «Ела, ела, – кивала головой бабка. – Не заботься обо мне, Борюшка, я, спасибо, сыта и здрава».

Пришёл к Борьке товарищ. Товарищ сказал: «Здравствуйте, бабушка!» Борька весело подтолкнул его локтем: «Идём, идём! Можешь с ней не здороваться. Она у нас старая старушенция». Бабка одёрнула кофту, поправила платок и тихо пошевелила губами: «Обидеть – что ударить, приласкать – надо слова искать».

А в соседней комнате товарищ говорил Борьке: «А с нашей бабушкой всегда здороваются. И свои, и чужие. Она у нас главная». «Как это – главная?» – заинтересовался Борька. «Ну, старенькая... всех вырастила. Её нельзя обижать. А что же ты со своей-то так? Смотри, отец взгреет за это». «Не взгреет! – нахмурился Борька. – Он сам с ней не здоровается...»

После этого разговора Борька часто ни с того ни с сего спрашивал бабку: «Обижаем мы тебя?» А родителям говорил: «Наша бабка лучше всех, а живёт хуже всех – никто о ней не заботится». Мать удивлялась, а отец сердился: «Кто это тебя научил родителей осуждать? Смотри у меня – мал ещё!»

Бабка, мягко улыбаясь, качала головой: «Вам бы, глупые, радоваться надо. Для вас сын растёт! Я своё отжила на свете, а ваша старость впереди. Что убьёте, то не вернёте».

Борьку вообще интересовало бабкино лицо. Были на этом лице разные морщины: глубокие, мелкие, тонкие, как ниточки, и широкие, вырытые годами. «Чего это ты такая разрисованная? Старая очень?» – спрашивал он. Бабка задумывалась. «По морщинам, голубчик, жизнь человеческую, как по книге, можно читать. Горе и нужда здесь расписались. Детей хоронила, плакала – ложились на лицо морщины. Нужду терпела, билась – опять морщины. Мужа на войне убили – много слёз было, много и морщин осталось. Большой дождь и тот в земле ямки роет».

Слушал Борька и со страхом глядел в зеркало: мало ли он поревел в своей жизни – неужели всё лицо такими нитками затянется? «Иди ты, бабка! – ворчал он. – Наговоришь всегда глупостей...»

За последнее время бабка вдруг сгорбилась, спина у неё стала круглая, ходила она тише и всё присаживалась. «В землю врастает», – шутил отец. «Не смейся ты над старым человеком», – обижалась мать. А бабке в кухне говорила: «Что это, вы, мама, как черепаха по комнате двигаетесь? Пошлёшь вас за чем-нибудь и назад не дождёшься».
Умерла бабка перед майским праздником. Умерла одна, сидя в кресле с вязаньем в руках: лежал на коленях недоконченный носок, на полу – клубок ниток. Ждала, видно, Борьку. Стоял на столе готовый прибор.

На другой день бабку схоронили.
Вернувшись со двора, Борька застал мать сидящей перед раскрытым сундуком. На полу была свалена всякая рухлядь. Пахло залежавшимися вещами. Мать вынула смятый рыжий башмачок и осторожно расправила его пальцами. «Мой ещё, – сказала она и низко наклонилась над сундуком. – Мой...»

На самом дне сундука загремела шкатулка – та самая, заветная, в которую Борьке всегда так хотелось заглянуть. Шкатулку открыли. Отец вынул тугой свёрток: в нём были тёплые варежки для Борьки, носки для зятя и безрукавка для дочери. За ними следовала вышитая рубашка из старинного выцветшего шёлка – тоже для Борьки. В самом углу лежал пакетик с леденцами, перевязанный красной ленточкой. На пакетике что-то было написано большими печатными буквами. Отец повертел его в руках, прищурился и громко прочёл: «Внуку моему Борюшке».

Борька вдруг побледнел, вырвал у него пакет и убежал на улицу. Там, присев у чужих ворот, долго вглядывался он в бабкины каракули: «Внуку моему Борюшке». В букве «ш» было четыре палочки. «Не научилась!» – подумал Борька. Сколько раз он объяснял ей, что в букве «ш» три палки... И вдруг, как живая, встала перед ним бабка – тихая, виноватая, не выучившая урока. Борька растерянно оглянулся на свой дом и, зажав в руке пакетик, побрёл по улице вдоль чужого длинного забора...

Домой он пришёл поздно вечером; глаза у него распухли от слёз, к коленкам пристала свежая глина. Бабкин пакетик он положил к себе под подушку и, закрывшись с головой одеялом, подумал: «Не придёт утром бабка!»

© Валентина Осеева
*Cirre
СИНДРОМ ОТЛОЖЕННОЙ ЖИЗНИ

«Недавно перечитала роман Наринэ Абгарян «С неба упали три яблока». До глубины души поразила история мужчины, купившего на рынке туфли. Он хотел тут же переобуться, но жена стала в позу: «Мол, не дури. Наденешь на воскресную службу». Старик жутко обиделся, а супруга с жаром доказывала, что есть повседневная одежда, а есть нарядная.

Пожилые люди вернулись домой и, пока разогревался наваристый хаш, он прилег отдохнуть и тут же помер. Она его похоронила, но в гроб башмаки не дала. Еще чего? Они же совершенно новые.
Только покойник «стал приходить» каждую ночь и попрекать в жадности. Пришлось дожидаться кончины очередной долгожительницы, чтобы обуть её в туфли сорок пятого размера.

Один знакомый с горечью рассказывал, как в свое время обиделся на бабушку. Он, семилетний, приехал к ней погостить на весенние каникулы и попросил открыть яблочное варенье. Та ни в какую. Ведь приберегла его для яблочного штруделя к Троице. Мальчик сперва уговаривал, а потом расплакался и по рельсам ушел домой, благо, что жил в соседнем селе. Бабушка не дожила до Троицы две недели, а банку варенья под шумок украл кто-то из соседей, прихватив еще и удочки, и бочку для засолки огурцов.

У троюродной тетки в комоде лежит классная клетчатая юбка, припасенная на смерть. — Она вам нравится? — Очень. — Так носите. — Придет время. Со свойственным мне запалом пытаюсь доказать, что невозможно получить удовольствие от юбки, следуя в ней на кладбище, а вот принарядиться за хлебом — самое то. Она понимающе улыбается и говорит, что я еще не нюхала жизни.

Мои родители уже несколько лет отказываются ехать в санаторий. Болеют, пьют литрами нурофен, но пройти курс лечения и принять радоновые ванны — ни в какую. Папа мотивирует это тем, что в стране идет война и ему совестно заниматься своим здоровьем, когда на востоке гибнут люди.

Подруга иногда вспоминает пресловутою банку шпрот. Мама достала ее по какой-то мега привлекательной цене и спрятала на праздник, не взглянув на срок годности. А когда час «X» настал, и на тарелке уже лежал подрумяненный батон, смазанный майонезом, ломтики маринованного огурца и веточки свежего укропа, шпроты, оказались испорченными.

Синдром отложенной жизни очень удобен. В него можно завернуться, как в кокон и оправдать свои страхи и лень. Нежелание действовать и принимать решения. Вот подрастут дети, наступит лето, вечер пятницы, Пасха… Лучше с понедельника, с первого сентября, после отпуска или когда закончится война.
С самого утра мы ждем вечера. Вечером — новое утро. Оставляем на потом нарядные скатерти, нарядные слова, мысли и мечты. Лучшую работу и лучший кусок.
Ожидаем удобного случая, подходящего момента, первого лунного дня. Откладываем молодость на старость, забывая, что жизнь — это то, что происходит исключительно сейчас».
© Ирина Говоруха
*Cirre
«ФЛИРТ».
Бабе Ане было 73 года. Она вышла из подъезда, шумно вдохнула воздух носом, и огляделась по сторонам. Немного подальше от подъезда семь-восемь стариков играли в домино, громко споря друг с другом.
«А что, я достаточно молодая, чтобы пококетничать с интересным мужчиной», - подумала она и стала вглядываться в стариков.
«Староват! Бородат! Кругловат! Маловат! Суховат!» - думала она, перебирая глазами каждого старика. Взгляд остановился на одном из них. «О, а этот в самый раз», - подумала она и окликнула его:
- Молодой человек!
Старик посмотрел на неё:
- Я? – спросил он, указывая на себя указательным пальцем.
- Да! Да! Именно Вы! – уверенно ответила баба Аня.
Старик подошёл к ней:
- Да какой же я молодой человек? Мне уже 72 года.
- Вот я и говорю молодой человек, - с хитрецой сказала баба Аня. - Вы не могли бы мне помочь?
- С удовольствием! Но чем?
«Быка нужно брать сразу за рога», - подумала старушка и выдала:
- Сотрапезничать со мной, а то одной уж больно скучно.
- Трапезничать люблю. Только я тот ещё гурман, одним борщом меня не возьмёшь! Десертом люблю закончить трапезу, – улыбаясь, ответил он.
- Вы меня почти обидели своим ответом, - надув губки, обиженно сказала баба Аня, - простить могу Вас, только если подарите мне букет цветов.
- Простите меня, любезнейшая леди, обидеть не хотел. А полевые цветы пойдут? Как раз за домом видел на поле цветы! – ответил он.

Тут за углом показалась девочка лет двенадцати, которая весело шла в их сторону. Увидев стариков, она ускорила шаг, махая им рукой. Когда стала ближе подходить к ним, она крикнула:
- Бабуля! Дедуля! А вы что, решили погулять?

Баба Аня, немного изменившись в лице, глянув на девочку, сказала:
- Тьфу ты, Настя, всю романтику испортила. Рановато ты сегодня со школы вернулась, – и, повернувшись к старику, продолжила, - заходи домой, старый пень, вышла тебя на обед позвать. И ты, Настя, заходи, покушай. Как раз борщ готов.
И зашла в подъезд, бормоча себе под нос: «Ишь ты, десерт ему ещё подавай…"
© Copyright: Замира Калмакова
*Cirre
Забрала к себе жить маму.
Навсегда.
Ничего заранее не решая, просто одним днем, с одним пакетом.

В пакете — колготки, тапочки с надписью «Лучшей бабушке на свете»(подарок моих детей), теплый халат с рубашкой и почему-то наволочка. Мама пакет собирала сама.

Теперь у меня дома уже три недели живет старенькая девочка лет четырех. Худенькая, с белоснежной гулькой на голове, в хлопчатых колготках гармошкой на щиколотках. Она гуляет по коридору, мелко шаркая теплыми тапочками, осторожно останавливается у порога и высоко поднимает ноги, переступая невидимые препятствия. Улыбается собаке в коридоре. Слышит невидимых людей и рассказывает мне ежедневные новости от них. Стесняется и много спит. Аккуратно кусает шоколадку (я все время ей подкладываю в комнату шоколад) и запивает чаем, придерживая чашку двумя руками — одна рука дрожит. Страшно боится потерять с тонкой руки обручальное кольцо, всё время его проверяет. Я вдруг вижу, какая она старенькая и беспомощная. Она просто отпустила себя, расслабилась и перестала играть во взрослую. И доверила полностью, абсолютно, во всех мелочах свою жизнь мне. И самое главное для нее — когда я дома. Она так облегченно выдыхает, когда я вхожу с улицы, что я стараюсь надолго не уходить.
И я опять каждый день варю суп к обеду, как детям в детстве, опять на столе появилась вазочка с печеньем.
Что я чувствую? Сначала — ужас. Она была самостоятельной, все три года после папиной смерти хотела жить одна. Я ее понимаю — впервые в жизни, в свои восемьдесят мама делала то, что хочет сама. Этот треклятый вирус сломал мою маму — два месяца дома сделали своё дело и психика рухнула. Сейчас я чувствую жалость к этой хрупкой Вселенной, любовь и нежность. Я прекрасно понимаю, по какой дороге мы с ней идем. Я очень хочу, чтобы эта дорога была для нее счастливой — с любимой дочкой, в тепле и комфорте. С домашними пирожками и котлетами. Остальное для мамы уже не имеет значения. У меня есть теперь дома дочка восьмидесяти трех лет и я счастлива, что Бог дал мне возможность сделать ее закат счастливым, а свою дальнейшую жизнь — спокойной, без душевных терзаний.
Мама, спасибо, что ты — у меня.
Будь, пожалуйста, подольше…
© Mila Miller
*Cirre
Я тебя никогда не забуду

Нина Ивановна растила своего сына одна. Овдовела, когда Костику было восемь лет. Муж, как все мужчины, за здоровьем не следил, курил, пил. Сначала по праздникам, а потом чаще. Но деньги зарабатывал. Костик его плохо помнит. Да и неудивительно. Дома бывал редко, в выходные, как правило, отсыпался.

Отработает смену на стройке, а по ночам подрабатывал сторожем. А когда друзья просили, то помогал с ремонтом квартир. Как-то надо было выкручиваться. В других семьях чаще жены работали на трех работах, а мужья так «уставали на одной», что все вечера восстанавливали силы на диване перед телевизором. Поэтому Нина Ивановна не жаловалась, не ругалась, прощала мужу пьянки.

Умер на работе от сердечного приступа. Говорили не прямо, намекали, что сторожил он не один, а с какой-то молодой девицей. Когда ему стало плохо, именно она и вызвала «скорую».

Нине больно было это слышать. Но о мертвом плохо не говорят. Деньги все до копеечки в дом нес, а кто из мужиков не гуляет? Редкость во все времена. Повздыхала, поплакала, да и забыла.

Трудно тогда им пришлось с сыном. Квартира у нее была трехкомнатная, оставшаяся еще от родителей, которые один за другим умерли за два года до мужа. «К себе прибрали», - говорили досужие соседи.

Подумывала обменять квартиру на поменьше — дорого платить. Но ведь сын растет, о будущем надо думать. Трешку разменять легче, чем двухкомнатную. Так они с сыном и жили вдвоем. Ни с кем Нина не хотела судьбу связывать, хоть подруги сватали ей мужчин, преимущественно из-за жилплощади.

Сын вырос, выучился. А потом привел в дом Наташу – студентку пединститута. Нина отвела им гостиную и спальню, а сама переехала в бывшую Костину детскую. Молодые на работу уходили, она домом управляла, готовила. А что ей еще делать? Не сидеть же на лавочке у дома целыми днями. Через год родился Славка. Она нарадоваться не могла. С удовольствием помогала нянчить внука.

Наташа после декрета вышла на работу, а Славка оставался на попечении бабушки. Тяжелее стало: квартира большая, семья растет, внук требует непрестанного внимания. Глаз да глаз нужен за мальчишкой. Стала Нина уставать, но не жаловалась. А кто им поможет, как не она?

Наташу в школе повысили до завуча. И денег побольше, и статус повыше. А дальше, возможно, станет директором. Ведь нынешнему уже за шестьдесят. Только как подменили ее. Начальственный металл слышался в голосе, когда выговаривала Нине, что не так погладила, суп недосолила, Славку неправильно одела…

Нина тактично молчала. «Устает, вот и срывается дома», - думала она. Да и пора ей хозяйкой в доме становиться.

То ли от усталости, то ли от возраста, хотя ей было чуть за шестьдесят, стала Нина забывчива. Голова кружиться да болеть стала, полежать бы днем, да то готовить надо, то гулять с внуком.

Однажды, пока Славка с такими же ребятишками по двору бегал, Нина на лавочке сидела, любовалась им. А потом пошли домой, а сумку и оставила. А там ключи, телефон и карта… Хоть денег осталось немного, но восстанавливать ее надо, канителиться. Спохватилась через минуту, когда к двери подъезда подошли, вернулись к лавочке. Да, какое там. Нет сумки. Никто не видел, кто взял, да уже все бабушки и мамы с детьми расходились по домам.

Что же делать? Села растерянная, с мыслями собраться не может. Славка рядом, испуганными глазенками смотрит. «Не плачь, баба», - говорит, а потом и сам заревел. Спохватилась тут Нина. Не дело так раскисать. Вспомнила, что карту надо заблокировать. Побежала к соседке, позвонила сыну.

Тот через двадцать минут приехал, отпер квартиру, сам позвонил насчет карты. Но деньги уже сняли. Внимательно посмотрел на мать.

- Ты как, мам? Все в порядке? Не паникуй. Ничего страшного, восстановим карту, и ключи сделаем, и телефон новый купим. Выпей что-нибудь от сердца. А мне на работу надо. Не волнуйся только, – сказал и уехал.

Вечером сын с женой на кухне разговаривали, иногда довольно громко. Обидные фразы до Нины долетали. Славка пришел к ней в комнату, прижался.

- Как можно ей маленького ребенка доверять? Сегодня сумку забыла, завтра дверь в квартиру не закроет… не далек тот час, когда Славку на улице забудет. Что ты молчишь? – говорила раздраженно Наташа.

- Не утрируй. С кем не бывает. Во-первых, ты сама телефон забывала в маршрутке. Разве ключи не теряла? А в «Детском мире» не ты Славку потеряла? - сделал небольшую паузу Костя. - Во-вторых, это моя мама. Славка ее любит. В садик отдадим? Давай. Он болеть начнет, будешь сидеть дома, а уроки? Сама же говорила, что для педагогов это всегда проблема — дети.

- Нужно что-то делать, - уже тише сказала Наташа.

Они еще что-то говорили, но Нина не разобрала.

- Баба, а ты не уедешь от нас? – вдруг спросил Славка и заглянул с надеждой ей в глаза.

- А куда же я от вас уеду? - удивилась Нина.

- Мама сказала, что надо квартиру разменять. Баба, а как это – разменять? На что? – сердце Нины сжалось от плохого предчувствия, но она улыбнулась.

- Не думай, малыш.

- Не уезжай, баба, - Славка скривил губешки, того и гляди заплачет.

Тут снова долетели истеричные слова Наташи, что Костя ее не любит, что у них все не так, как было раньше…

«Мешаю, намекает. – Вздохнула Нина. – Может, и правда, разъехаться нужно? А Славка все равно ко мне приезжать будет», - гладит его дрожащей рукой, а у самой на глаза слезы наворачиваются, и сердце ноет, будто за ниточку кто тянет.

Вечный квартирный вопрос. Думала, ее это не коснется. Жили дружно, никаких ссор, помогала, как могла. Теперь не нужна, значит. Комок в горле застрял, ни проглотить, ни вытолкнуть, а изнутри в него бьет сердце.

- Ну-ка, Славка, дай таблеточку выпью. - Нина потянулась к тумбочке…
Когда очнулась, над ней встревоженный Костя стоит, Славка испуганный, а Наташа мечется с телефоном в руках. Хочет Нина спросить, что случилось, да язык не слушается, словно деревянный.

Люди в синей форме вошли, на носилках ее понесли куда-то. Страшное слово «инсульт» сказали. «А Славка теперь как же?» - бьется в ее мозгу, но веки опускаются, словно голову придавило чем.

Костик навещал в больнице, только поговорить не получалось. Но Нина быстро шла на поправку. Сначала что-то мычала, а потом начала восстанавливаться речь. Про Славку спросила: «Айка?»

- Славка?- понял сын, - в сад отдали. Все хорошо. Но ждет тебя, скучает. Только и спрашивает, когда баба домой вернется. Боится, что ты не приедешь больше.

- А ты? – отчетливо спросила мать.

- Мам, ты ни о чем не думай. Главное – поправляйся, отдыхай больше. Мы действительно на тебя все повесили: и дом и Славку. А ты устала, возраст все-таки. Прости.

Она кивнула. Слезы на глаза набежали, опять комок застрял в горле. «Ой, нельзя волноваться, доктор сказал».

Перед выпиской уже хорошо говорила, предложила Костику обменять квартиру.

- Нет, мам. Как ты одна будешь? Тут мы рядом.

«Неужели Наташа больше не против, чтобы жили вместе? Или не хочет разменивать, чтобы трехкомнатная осталась?» - мысли лезут, накручивают Нину, не может тот разговор забыть.

Ходить стала меленькими шажками. А внук присматривал за бабушкой, чтобы дверь не забыла запереть, сумку не оставила, кошелек не потеряла. Напоминает, если что. Ей и приятно, но и тревожно. Ведь действительно забывчива стала. Это была их маленькая тайна. Славка даже отцу не говорил, что стал подсказывать бабе. «Растет», - с удовольствием думала Нина.

По вечерам, когда молодые с работы приходили, Нина старалась не мешать, в своей комнате сидела. Однажды шла мимо кухни, услышала, как Наташа тихо Костику говорит, что мама посуду не помыла, кран забыла вчера закрыть в ванной.

- И что? – остановил ее Костя.
- Ей хуже становится. Надо, чтобы она под присмотром всегда была…
- Не отдам бабу, - услышала она мальчишеский звонкий голосок.

Дверь распахнулась, и Славка бросился к Нине, обнял ее ноги, уткнулся головой в живот.

- Не бойся, баба. Я большой уже. Не отдам тебя никому.

Нина разрыдалась, а Костик потом приходил, просил прощения за Наташу.

Через год моя соседка Нина Ивановна умерла. Хотела проститься с ней. Да Костя попросил посидеть со Славкой. Ни к чему ему видеть похороны. Прав, конечно. Славка должен осенью в школу пойти. Он молчаливый и притихший сидел на диване рядом со мной и крутил в руках какую-то игрушку — трансформер. Погладила по спине, а он прижался ко мне и всхлипнул.

- Баба никогда не вернется, да?

- Знаешь, пока ты ее помнишь и любишь, она будет рядом с тобой. Если трудно будет, она тебе обязательно поможет. Она очень тебя любила.

- Правда? – Славка поднял мокрые глаза и с надеждой посмотрел на меня. – Не забуду, - уверенно сказал мальчик.

Как хочется верить, что Славка вырастет добрым и будет помнить бабушку. Что из него вырастет хороший муж и сын, который будет заботиться о своих престарелых родителях.

Ведь самое сложное – это прощать, молиться и ухаживать за стариками. Ох, как это верно. Чаще приходится видеть, как дети, беря пример с родителей, не ценят стариков.

Галина Захарова
*Cirre
Я даже не помню, как называлась та книга. Помню только, что на коричневой обложке длинным зигзагом алел вымпел какого-то парусника.

Я не особенно любил читать, но с удовольствием давал книги из нашей домашней библиотеки своим одноклассникам. Петька Солодков вытащил её из портфеля и положил на стол. Мы стояли у окна и смотрели на хмурое октябрьское небо, с которого, словно пух, падал редкий снег.

— Санёк, спасибо за книгу! Я всю ночь сегодня читал: не мог оторваться! — восхищённо улыбаясь, произнес Петька и пожал мне руку.

В это время в класс вошел мой сосед по парте — Колька Бабушкин. Носатый, долговязый, нескладный… У него не было отца. Его и маленькую сестренку воспитывала мать, истеричная, крикливая женщина, которая то и дело приходила в школу, чтобы разобраться с обидчиками её детей. Но такое заступничество только усиливало наше презрительно-высокомерное отношение к её жалкому отпрыску.

Увидев Бабушкина, все сурово умолкли, и, когда он кивком головы, улыбаясь, поздоровался с нами, никто даже не взглянул на него. Он поставил изжёванный дерматиновый портфель на стол и вдруг увидел книгу. Она лежала на его половине парты.

Бабушкин замер и благоговейно, словно святыню, взял её в руки.

— Санёк, глянь! — толкнул меня Петька. Я от возмущения разинул рот.

Бабушкин полистал книгу, и странная восторженная улыбка появилась на его лице.

Он посмотрел на нас и вдруг сказал: — Спасибо за подарок!

— Положи книгу на место и не трогай чужого! — выйдя из оцепенения, прорычал я. Бабушкин испуганно вздрогнул и выронил книгу.

Все засмеялись. А он, готовый от стыда провалиться сквозь землю, густо покраснел, торопливо поднял её и, погладив обложку, отодвинул от себя, словно извиняясь за то, что посмел к ней прикоснуться.

— Просто у меня сегодня День Рождения, и я подумал, что…

Тридцать лет прошло с тех пор. Когда я оглядываюсь назад и вижу, как много несчастий и бед окружает нас, я почему-то думаю, что всему виной не какие-то исторические закономерности, не какие-то высшие силы, а тот случай с книгой, когда я нечаянно разрушил огромный дом человеческой веры, когда я сделал больно другому и не нашёл в себе мужества исправить ошибку.

И наша жизнь пошла по другой дороге, где всем больно и одиноко, где нет тех, кто может поднять упавших. А эта книга…

Колёк, да я отдал бы тебе всю библиотеку! Да мы бы всё тебе отдали…

Но только он сгорел в танке под Кандагаром, в Афганистане, когда я учился на втором курсе университета. Боль стала моей неразлучной спутницей, она смотрит на меня глазами долговязого восьмиклассника и терпеливо напоминает: человеческая жизнь коротка, можно не успеть, поэтому никогда не жалей того, что можешь дать, и никогда не отнимай того, что у тебя просят.

© Виктор Дроганов
*Калюся

Доброе утро!
Ты имеешь полное право начинать новую жизнь ежедневно.
Отрывайся.
Отрывайся, милая!
На дискотеке в каблуках выше 12. На курорте в нахально-прозрачном парео. На катке-боулинге-велодорожке-в караоке. Отрывайся от серости, скуки, тусклости, разговоров о ценах, политике, отрывайся от вечного шипенья про то, «какие они сволочи». Отрывайся! Поднимай свою попу с дивана, с офисного кресла, с кожаного сиденья. Отрывайся от холодильника и жирного бутерброда, пустого разговора, невыносимой работы и дурных отношений. Трудно, страшно, а ты все равно отрывайся, ранки заживут, ощущение подвига и невыносимой легкости бытия – останется.



Открывайся.
Знаю, что в мягкое и живое бьют чаще всего. Но ведь не все так плохо, а? Ты не солдат в осажденном городе, а женщина в относительно мирное время. Дай им шанс. Увидеть, почувствовать, опознать «свое, родное». Открывайся любви, новым знакомым, случайному флирту, комплименту прохожего. Скажу тебе по секрету: там, внутри, такой драгоценный сосуд. Чем больше в нем хорошего – радости, улыбок, счастья,- тем меньше попадет плохого. Места просто не хватит, понимаешь? Поэтому открывайся и наполняйся до краев – подарками, эмоциями, впечатлениями. Это богатство, а ты – сокровище, знаешь?

Люби. Не так, как написано в книжках про отношения, а взаправду. Носи ему кофе, чеши ему пятки, потому что он будет гладить твои лопатки, покупать шоколадки, ставить палатку…Нет никакой причины взвешивать и передумывать триста раз, кто из нас чего достоин. Ты же не Господь Бог, и не страж справедливости, чтоб каждому по заслугам. Люби авансом, без расчета и размышления, просто люби, и не слушай никакой «женсовет», потому что любовное счастье – оно строго индивидуальное, а не коллективное. Индпошив, эксклюзив, персональное дело, если хочешь.

Груби
. И даже не задумывайся, груби резко, наотмашь, когда тебе наступают на крылья или плюют в душу. Когда прессуют твоего ребенка или резко отзываются о любимом. Когда хамят твоим родителям. Перестань вести переговоры с террористами, выучи по современным сериалам пару-тройку «убийственных фраз» и давай отпор обидчикам. Потому что тебе проглотить обиду и исходить слезами от жалости к себе и родным обойдется в сто раз дороже, чем почувствовать себя стервой в течение 2 секунд. Поставь нахалов на место, закрой тему, расправь крылья, и помни: ты не из таких. С тобой так нельзя. И пусть знают.

Дай. Все, что тебе не до зарезу, дай тому, кому очень сильно надо. Бутерброд, немного денег, лишнее платье, лишнего кавалера, если тебе «не очень», а кому-то – «вопрос жизни», отдай. Кто знает, какие игры там на небесах затеваются, почувствуй себя доброй феей, озарись радостью другого. Я не знаю, вернется ли тебе сторицей твоя доброта, но то, что в этот момент ты будешь чувствовать себя замечательно – это правда.

Падай. Падай в обморок, если он ничего не понимает и не начинает целоваться: проверено, я такой прием в кино видела. Падай на катке, чтобы он благородно мог тебя нести на руках – ну кто откажется быть героем? Падай на горке, кувыркайся в снегу, чтобы он мог потом растирать твои озябшие пальцы. В конце концов, у тебя может случиться потеря ориентации от переполняющих чувств.

И еще. Падай, когда совсем больно и плохо. Такое тоже бывает, нечасто, но случается. Я знаю, ты стараешься держать спинку и выстоять. Перестань строить из себя терминатора, не надо, падай в свою печаль, на самое дно, в теплое болото. Полежи там сколько тебе надо. А потом – посильнее отталкивайся – и наверх, к свету. После слез, после паузы, тебе снова захочется солнца, и ты знаешь, где оно. Ты имеешь право переживать и проживать свои чувства, так что падай, потому что точно знаешь, куда вставать.

Ври.
Мужу про свои килограммы и цены на косметику, маме про мужа и цены в магазинах, ребенку – про правду жизни, подруге – про ее мужа и его коллегу. Береги их и не огорчай зря. «Кому нужна твоя правда?» – сказал мне один знаменитый пиарщик, и был прав. Сколько прекрасных отношений изрубили в куски принципиальные правдолюбы, а все могло быть иначе. В конце концов, ты ведь и так слегка приукрашаешь действительность: и ногти у тебя не алые, и веки не серебристо-бежевые, и губы не коралловые. Не будь эгоисткой: заботишься о своей красоте – похлопочи о красоте отношений. Легкое лукавство, шутка и загадочная улыбка в твоем арсенале так же незаменимы, как флакончик любимых духов и блеск для губ.

Рви. Старые квитанции, фотографии, доклады и отчеты. Рви отношения, когда невмоготу, перестань их «лечить» и вязать морским узлом – видишь, сколько узлов уже навязано? Не обрастай хламом, не надо, у тебя долгая и светлая жизнь, не волочи за собой по миру ненужное.

Пой. В ванной, в дороге, в караоке, на кухне, да в общем, везде. Только пожалуйста, выучи репертуар чего-нибудь про счастье, про красивую любовь, про радость, поищи, постарайся. Даже если тебе будут рассказывать про стада медведей и твои уши, если соседи потребуют звукоизоляции, а любимый – амнистии, наплюй, ты не в Ла Скала. Хорошая песенка, напетая с удовольствием, круче любой мантры и молитвы настраивает твою душу на мажорный лад, а музыкальные критики пускай займутся Стасом Михайловым, если что.

Будь.
На выставке, в музее, в театре, в кафе, на городском празднике, в гостях, на рыбалке, на пляже. Знаю, что куча дел и 24 часа – подождет твоя куча. Знаешь, я читала, что маленькие дети, которых не гладят, не ласкают, могут заболеть - вплоть до критических случаев. Мы же этого не допустим, правда? Погладь себя, подари себе открытия, впечатления, наслаждения, пробуй мир на вкус, на запах, на ощупь. Я не хочу, чтобы ты болела и чувствовала себя недокормленной удовольствиями в этом безумно спешащем мире.

В путь.
При первой же возможности. Куда угодно. На ближайшую зарплату покупаем тебе красивый удобный дорожный кейс и легкие мокасины. И обещай мне, что обновишь их как можно скорее! Послушай, в году, кроме Рождества, Пасхи и официальных праздников, есть еще законных 104 выходных дня, почти треть года. В путешествии (да хоть в соседний город!) мир открывается и начинаются чудеса. Тонко намекаю: все удивительные превращения с героинями случаются именно в пути, возьми хоть Алису в Зазеркалье, хоть Элизабет Гилберт, Золушка опять же, осмелившаяся покинуть замок, и еще тыщи примеров. Хочешь изменить судьбу – измени путь, говорят мудрые. Так что – вперед, за новыми чемоданом, обувью и новой судьбой.

Ну а когда совсем все непонятно – спи. Утром проснешься, посмотришь в окно, запоешь песенку, и начнешь все сначала. Каждое утро, каждое пробуждение «обнуляй карму», забывай все плохое, а хорошее бери с собой в новый день. Имеешь полное право начинать новую жизнь ежедневно.
…чтобы снова петь, падать, давать, собирать чемодан, и самое главное – любить…
-Dobrianka-

*Шеф
Маэстро внезапно отошёл от основной своей тематики. Видимо, жизнь внесла коррективы.

*Cirre
Про бабу BЕРУ

Баба Вера была атеисткой. Но больше всего на свете она боялась двух вещей: что Бог поторопится прибрать ее к себе и застанет врасплох в каком-нибудь непотребном виде, или что Он слишком затянет с этим делом, и она станет обузой для окружающих.

Поэтому к встрече с Ним баба Вера стала готовиться загодя. Перво-наперво, едва ей стукнуло семьдесят, она заказала себе гроб. Баба Вера была бабкой суровой и обстоятельной, и на молодых домочадцев в этом вопросе не полагалась:
- Сделаете фанерину какую-нибудь… Как я людям буду в глаза смотреть?

Отбирать доски для гроба баба Вера ездила на лесопилку лично, потому что старая гнедая кобыла Фанька слушалась только ее.
Гроб получился отменный. Баба Вера поставила его в сенях и со спокойной душой стала ждать встречи с Богом.

Поначалу это доставляло массу неудобств – и домашним, и самой бабе Вере. Ей приходилось постоянно бдить, чтобы ее последнее пристанище не поцарапали, не поломали, чтобы на него не ставили тяжелых предметов. Особенно ее огорчал сын, который имел обыкновение, обувая сапоги, садиться на крышку гроба.

После того, как младший внук с приятелем, соорудив из швабры и старой занавески парус, отправились в бабушкином последнем пристанище на пиратский промысел, бабу Веру едва не хватил удар, и гроб лишь чудом избежал использования по прямому назначению.

Постепенно все привыкли к такому странному предмету в доме. Его задвинули в угол, где он меньше всего мешал бы, а гостям объясняли его
присутствие старческими странностями бабушки.

А баба Вера продолжала готовиться к встрече с Ним.
Она перестала ковыряться на своих любимых грядках, считая, что негоже душе являться к Богу из тела, стоящего кверху задом.

Она подарила невестке все свои сокровища. Сокровищ было два – тоненькое золотое колечко с красным камнем и большая брошь с разноцветными стекляшками, которую она ни разу не надевала.
- На тот-то свет я их с собой не возьму, – объяснила баба Вера.
- Ой, мама, да бросьте вы! Еще на этом поносите! – отмахивалась невестка.

Баба Вера сердилась и поджимала губы. Ей не нравилось легкомыслие домочадцев в этом вопросе.
Все сбережения со сберкнижки она сняла, – а там образовалась немаленькая сумма, – и отдала сыну.
- В долг, – сурово сказала баба Вера, – Помру – рассчитаешься. На остальные – дом подними, а то скоро совсем в землю врастет.

Спустя несколько лет, проводя плановый осмотр своего гроба, баба Вера обнаружила, что он почти насквозь проеден жучками-древоточцами.
- Ах ты ж, паскуда! – горевала баба Вера, и неизвестно, к кому это восклицание относилось – собственно к жучку, или к столяру Сергеичу, который не потрудился хоть как-то защитить гробовые доски от вредителей. Но с Сергеича спросить было уже нельзя, так как он умер годом раньше, а к жучку предъявлять претензии было бессмысленно.

Поеденный жучками гроб был отправлен в печку, а баба Вера поехала в райцентр за новым.
- Хороший? Крепкий? Долго прослужит? – спрашивала она, озабоченно хлопая по полированным крышкам выставочных образцов, – Не, лак не надо – потрескается.
- А вы что, жить в нем собираетесь? – недоумевал продавец ритуального агентства.
- Жить – не жить, а перед людьми позориться неохота.

Отличный, крепкий гроб темного дерева продержался в сенях совсем недолго. Его залило дождем через прохудившуюся крышу, и прежде, чем сын бабы Веры успел залатать прореху, доски перекорежило, и крышка стала плохо прилегать. Подпорченные доски пошли на ремонт курятника – бабе Вере жалко было сжигать в печке такое красивое дерево.

В последующие годы баба Вера стала постоянным клиентом ритуального агентства в райцентре. Ее там знали в лицо.
- У вас кто-то умер? – спрашивали участливо, – Или вы опять для себя?
Новым сотрудникам ветераны ритуального дела объясняли, что это всего лишь милая, совсем немного чокнутая старушка, которая коллекционирует гробы.

Баба Вера насмерть разругалась с соседями напротив. Они заняли для своего деда то место на кладбище, которое она присмотрела для себя. Помирились, впрочем, быстро.
- Ай, не откапывать же его теперь, – согласилась баба Вера и предупредила своих, что если они похоронят ее на той половине, где высокие клены, она их с того света проклянет.
- Там же тень, – объясняла она, – цветы на могиле расти не будут. И корни у них – во какие!

С последним гробом бабе Вере повезло. Он простоял в сенях пять лет целым и невредимым. Когда его хозяйке стукнуло девяносто, она сказала домочадцам за ужином:
- Мне пора.
После этого баба Вера пошла в сени, выкинула из гроба сложенные там рыболовные сети и вытащила его из угла.
Потом вернулась в комнату, повязала голову белым платком, улеглась на кровать и сообщила родным:
- Все, завтра я не встану. За мной придут.
- Ну-ну, – сказал сын.
- Ой, мама, – беспечно махнула рукой невестка.

И баба Вера осталась наедине со своими мыслями. Мысли почему-то были вовсе не подобающие случаю. Соседка Люська так и не вернула пятьдесят рублей, одолженные два месяца назад «до завтра». А невестку она забыла об этом предупредить.

Баба Вера успела передумать и про Люську, и про то, что баньку давно не мешало бы подправить, и про то, что без нее сын наверняка покрасит забор той красно-коричневой краской, которая ей так не нравилась, и про многое другое. А за ней все не приходили. Среди ночи она проголодалась. Поворочалась с боку на бок и решила:

- Не помирать же на пустой желудок, – прошлепала к холодильнику, нашла в нем оставшиеся от ужина котлеты и съела две штуки. Там же стояла и бутылка водки, припасенная на поминки. «Они-то себе еще купят, – подумала баба Вера, – А мне небось Там не нальют». Она открыла бутылку, нашарила на полке стопку, налила себе пятьдесят грамм и выпила. «Теперь-то уж усну, наверное»…

Проснулась баба Вера в раю. Светило солнце, приглушенное белыми шторками. За шторками качались силуэты мальв. Где-то беззаботно кудахтали райские птицы. Прямо перед бабой Верой находились райские врата, на них висели ситцевые занавески в синюю клетку. За вратами слышались шаги ангелов. Бабе Вере показалось, что ангелы обуты в кирзовые сапоги. Она задумалась было над этим фактом, но тут раздался страшный грохот, потянуло скипидаром и хриплый ангельский голос смачно выругался. В ту же секунду в комнату ввалился ангел, сильно напоминающий небритой рожей бабВериного сына, но только почему-то зеленый.

Баба Вера немного удивилась – в ее представлении зелеными бывали только черти.
- Слышь, мать, – загремел зеленый ангел, – Ты уж или помирай давай, или дрова свои убери с дороги. Чуть шею себе не свернул.

Тут только баба Вера поняла, где она видела раньше и эти белые шторки с силуэтами мальв, и эту небритую физиономию. Но огорчиться, что за ней так и не пришли, она не успела, потому что сильно озаботилась судьбой «дров», о которых упомянул сын.

Гроб стоял там, где она его оставила, но был весь залит зеленой краской.
- Вот, – сказал сын, – ты его сюда выставила, я и споткнулся…

- Вам какой? Как в прошлый раз, или что-нибудь новенькое? – спросили в ритуальном агентстве.

В ожидании, когда за ней придут, баба Вера пролежала на кровати неделю. Она смотрела в потолок, молчала и старалась думать о благолепном. На восьмой день от долгого лежания у нее с непривычки заболели бока. Баба Вера неторопливо встала, натянула костюм, загодя заготовленный на похороны, и выбралась во двор. Там она уселась на лавочке, сложила руки на животе и снова попыталась настроиться на благостную волну. Помешали соседские куры, забравшиеся в палисадник.

Пока баба Вера швыряла в них палкой, пока гнала, громко топая ногами, пока объяснялась с их хозяйкой, благостный настрой как-то сам собой прошел.
- Ладно, может быть, завтра получится, – подумала баба Вера.
В ожидании покоя и благодати она просидела на лавочке во дворе еще несколько дней. Потом подумала:
- А чего ж я просто так сижу-то? Пойти, что ль, огород поглядеть. Небось все сорняками заросло… Когда им за этим следить?!

Конечно, Бог все-таки прибрал к себе бабу Веру, – очень умело и деликатно, – но потом. Совсем потом, после того, как у нее в сенях один за другим сгнили еще два гроба.

Автор неизвестен

*Irgata
Вот дурнутая старушенция. И так-то после 80 уже подсознательно готов к смерти родителей, а эта бабка с гробами как с горшками носилась.
20 с лишним лет её дети и внуки об гробы спотыкались.
У Ж О С.
*Cirre
ПИСЬМО, написанное 83 летней женщиной, для своей 60 летней подруги.
Дорогая Берта!

Сегодня мне 83, и я хочу поделиться с тобой одной важной мыслью, которую узнала за жизнь.

Тебе сейчас 60, и я была бы счастлива, если бы кто-то отправил мне такое письмо 23 года назад…

Сейчас я все чаще читаю – и все реже вытираю пыль.

На даче я часами могу сидеть на крыльце и наслаждаться видом – мне теперь плевать, что на грядке сорняки.

Я все еще работаю, но никому не советую тратить на это слишком много времени- время с семьей намного важнее…

Жизнью надо наслаждаться, а не просто «терпеть» ее.

Удивительно, каким ясным стало мое мышление сейчас, когда уже ничего не исправить…

Я больше не пытаюсь сэкономить во время каждой покупки.

Все самые красивые скатерти, простыни и сервизы я стала использовать каждый день, а не только по «особому случаю».
Когда иду в магазин за продуктами, одеваю все самое красивое.

Заметила, что когда хорошо выглядишь, гораздо легче расставаться с деньгами.

Я поняла, что не надо ждать «особого случая», чтобы воспользоваться самыми любимыми и дорогими духами. Такое удивительное чувство: благоухать, когда идешь в банк или ко врачу.

Меня больше не злят все те мелочи, которые так часто портили мне настроение раньше: незаконченные домашние дела, неприветливые кассиры в супермаркете или протекающий бачок в уборной.

В моей жизни больше никаких «на следующей неделе» или «Когда-нибудь».

Все самое интересное я делаю прямо сейчас.

Каждое утро я спрашиваю себя: «А что бы я сегодня делала, если бы точно знала, что завтра уже не проснусь?». Это отрезвляет.

Я теперь чаще звоню детям и стараюсь при каждом удобном случае извиниться за что-то в разговоре с подругами.

Я стараюсь радоваться каждой мелочи, как ребёнок, чаще говорить людям, как я им благодарна, да и просто хвалить то, что мне в них нравится.

Годы, которые каждому из нас остались – это подарок, а не что-то, что якобы у тебя еще «есть».

Никто ничего нам не гарантировал, даже завтрашний день. Никто нам ничего не должен. Каждый шаг – это только наш выбор.

Возможно, наша жизнь оказалась совсем не той, о которой мы мечтали в детстве.

Но пока мы здесь, ничто не мешает нам танцевать.

Ничто, кроме нас самих.
*Cirre
Материнское сердце.

За целый год мы впервые вырвались из дома! Это я – впервые, у мужа – без конца командировки. И теперь он снова едет в командировку в Москву, а я – с ним. Я в отпуске. Дочку впервые оставили у родителей и вот – едем! Смотрим в окно, любуемся природой, красотой уральских лесов! Чудо из чудес! Наш сосед по купе – наш земляк. Охотно с нами разговаривает. Тоже смотрит в окно. И тоже восхищается богатством Урала. После одной из остановок проводница привела к нам ещё одну попутчицу. Невысокого роста, но с прямой осанкой, седые волосы, выглядывающие из-под аккуратно повязанного легкого шёлкового платочка, и испещрённое сетью мелких морщинок вперемешку с глубокими морщинами, будто изрытыми кем-то специально, лицо выдавали возраст. Почти сразу я обратила внимание на руки. Натруженные, сильные с большими синими венами. Невысокий лоб с глубокой, как канал, морщиной, делившей лоб. И глаза! Голубые, не потерявшие яркости несмотря на годы и, вероятно, горе… Было его, наверное, немало. Вспомнила я свою бабушку, которая почерпнула его не ложкой, а половником, и как только держала такой груз всю жизнь, сквозь воспоминания донеслось: «Ну, молодёжь, давайте знакомиться! Баба Маша я. Еду к сыну. Вижу, долго нам вместе ехать». Мы представились. Мой муж предоставил новой соседке своё место, перебросив свою постель на свободную верхнюю полку. Помог уложить вещи в багажное отделение. Мужчины вышли, давая пассажирке обустроиться. Баба Маша поинтересовалась, далеко ли мы едем. Я объяснила. «По делу, значит», – сделала она вывод.
- Да я-то Москву посмотреть, не была ни разу.
- Посмотришь. Красивая она, Москва-то. Я езжу по четыре-пять раз в году. Была недавно да вот опять еду, внук женится!
Она помолчала.
- У тебя дети есть? – спросила неожиданно.
- Да. У нас дочь! Скоро два года.
- Хорошо. Вижу, любишь её. Вон как глазки загорели.
- Да! Очень-очень! Уже соскучилась! Вчера вечером отвезли к родителям, а утром вот поехали. Вернёмся через неделю!
Она улыбалась, казалось, и не слушала меня вовсе. И вдруг сказала:
- Счастливая ты, вижу, и любишь и дочку, и мужа. Дай, Бог, чтобы оно, счастье-то, не кончалось.
Она вдруг замолчала, теперь уже не было улыбки на её лице. Видно, вспоминала о чём-то грустном, тревожном.
Я подумала: «На свадьбу едет, а что-то такая грустная, с тяжёлыми думами. Что же за праздник будет?» Но спрашивать не стала. Сама не люблю, когда в душу лезут. Тоже молчу.
Тишину нарушили вернувшиеся мужчины: «Мы чай заказали, сейчас принесут».
И правда, не прошло и пяти минут, проводница принесла чай. Мы разложили снедь. Нехитрые наши припасы надо было «истреблять», пока жара не помогла нам. Бабу Машу пригласили, отказываться – нельзя, тем более, чай-то ей уже принесли! Остывает!
-Хорошие вы ребята, обходительные, заботливые, матерям-то вашим добро. Дай им, Бог, здоровья! Я не голодна, недавно из дому, но чайку попью, не откажусь.
Она достала из корзинки «кральки на блюдечке» – так называла это волшебное угощенье моя бабушка – большая мастерица всякой стряпни и разных съестных блюд. Мы стали отказываться – ведь, наверное, на свадебный стол предназначено, но она замахала рукой:
-Что вы, я там напеку.
-А печка? Ведь они в печке пекутся.
- Дача у сына, а там и печка есть. Вот там и напеку. Угощайтесь, не стесняйтесь! От души вас прошу. Мы переглянулись, ничего не понимая: баба Маша плакала!
После чая мужчины вышли. Мы, оставшись наедине, снова заговорили.
- Вот гляжу я на тебя – себя вспоминаю, тоже счастливая была. Тебе сколько?
-27.
- У тебя одна дочка, а у меня к 27 годам шестеро было: один меньше другого! Она улыбнулась светлой открытой улыбкой, представляя, видно, всех своих сорванцов. Всех шестерых мальчишек. Немного помолчала.
- Война нас застала на границе. Служил муж в Бресте. Дня за три до войны отправил он нас на Урал, к родителям: «Поезжай, Маша, каша тут и резня страшная будет, вряд ли кто уцелеет, поезжай, ребятишек береги». Прижал каждого к себе, поцеловал, вздохнул тяжело. Заметила я скупую слезу, катящуюся по гладкой щеке, заплакала. Смахнул слезу, улыбнулся невесело, погрозил пальцем: «Ты – жена офицера, не смей!» Так и расстались.

Собрала ребятишкам нехитрые пожитки да хлебца и сахара немного, шматок сальца. Недолго ехали. Разбомбили состав бомбардировщики. И вот мы с ребятишками (рада, что все после бомбёжки уцелели!) пробирались через всю Россию-матушку на Урал, надеясь выжить. Хорошо, что лето было, а то бы поморозила ребят. Собирали всякие корешки, травку разную. Всё ребятня тащила в рот. Ревели, хныкали. А я больше их ревела, вытирая слёзы кончиком платка, который превратился от солёных слёз в нечто грубое, твёрдое, шагала чуть вперёд, чтоб они слёз моих не пугались. Ночи стали прохладными, боялась за ребятишек. Приходилось проситься на ночлег. Пускали неохотно – много беженцев было в ту пору. Но пускали нас, жалели. Низкий поклон тем людям. До сих пор вспоминаю добрым словом. Однажды нас пустила на ночлег суровая такая женщина. Ночью младшенький зауросил, жар у него поднялся. Прижимала я его к груди, чтоб не разбудил никого. Но где же. Встала она, зажгла лампадку. Достала из загнетки отвар какой-то травы: «На, дай мальцу, чай голодный, молока, извини, нет, а вот травка – питательная». И правда, примолк, засопел, мне всё равно было неспокойно. Утром, прощаясь с хозяйкой и благодаря её за приют, я услышала:
- Оставь, милая, мальца, не донесёшь, а я выхожу. У тебя вон сколько, хватит тебе и с этой оравой горя и беды.
- Нет, ни за что, ишь, удумала! Я ещё крепче вцепилась в крохотное ослабленное тельце. Моё это. Моё!..
В сентябре и днями было прохладно, иногда шёл дождь. Стало ещё труднее пробираться к заветному месту. Не раз я вспоминала слова той женщины, но всё сильнее прижимала к себе свою кровинку.
Не скрою, были минуты отчаяния. Положила я уснувшего Витеньку на дорогу, а с остальными дальше двинулась. Шла, дороги не видела, сердце надрывалось от боли. Прошли около километра, гляжу, ребятишки оглядываются, носами зашмыгали, бросила я узлы и побежала обратно. А Витька мой как спал, так и спит. Схватила я его, иду, плачу навзрыд, прошу у него прощения.
Так вот дотащились мы до родной деревни в конце октября. Свекровь встретила нас со слезами. Я решила, глупая, что она испугалась семьищи такой, а она оплакивала сына своего, моего мужа, погибшего 22 июня. Вот тогда слегла я, видно, расслабилась, ведь не одна я теперь, и не одной мне горе и беда. Месяц почти отпаивала меня свекровь травами, выхаживала, царство ей небесное. Ни разу на меня голос не повысила, ребятишек отпаивала козьим молоком. Они живо в нём толк поняли, поправились, личики зарозовели, играться начали, улыбаться! Да и я отошла маленько. Говорю:
- На работу мне надо.
А свекровь отвечает:
- Погоди немного, слаба ещё.

Но лежать некогда, мужики-то мои есть хотят, да и немец-то добежал почти до самой Москвы! Пошла дояркой на ферму. Да так и осталась на всю жизнь с коровушками. Кормов в ту зиму мало заготовлено было, голодно людям, голодно скотине. Бабы со своих дворов тащили картофельную ботву, рубили дудки подсолнухов, заваривали их кипятком, тоже тащили, солому, можно сказать, по соломинке собирали, чтобы хоть как-нибудь дотянуть до зеленя. Ведь и для своей-то скотины без мужиков-то не ахти каких заготовок наделали горемыки. Но на колхозное стадо без слёз смотреть было невозможно. Весной вытаскивали коровушек на лужайку волоком, на верёвках. Страшное зрелище! У самих сил нет. Еле пережили эту голодную и холодную зиму.
Свекрови по весне на другого сына похоронка пришла. Запечалилась она совсем. Парню сравнялось двадцать только. Не успел завести семью, не оставил после себя росточков. Достала она карточки Данилы и моего Фёдора, зажгла свечки. Посидели молча. Вот бы Господь хоть отца сохранил. Шесть мужиков в доме, а работать – Мария с Лизаветой (Лизаветой Андреевной звали свекровь). Не пожаловалась, нет, а с какой-то надеждой посмотрела на сорванцов. Да когда же проклятая закончится? Надвигалась вторая военная зима. Кормов заготовили, казалось много (как травы упорели, так после дойки – на покос, и так всё лето). Председатель колхоза – фронтовик, комиссованный после ранения (с одной рукой) подхваливал да подбадривал нас: «Бабы, и мужикам «чижало», но оне в вас верят, бабы, что вы поддёржите их, робятёнок, подымите, хлеба наростите, а и оне вас не подведут, мужики-то, побьют фрицов окаянных (навязались на наши головы, змии подколодные, тьфу!)» Так митинговал дядя Паша, Павел Ефимыч, колхозный председатель, бывший до войны конюхом. Единогласно избранный на колхозном собрании. Отказаться хотел, оправдываясь своей неграмотностью. Да бабы взвыли: «Мужики наши воюют, а ты не хошь тут повоевать!» Так и стал дядя Паша Павлом Ефимычем, день и ночь не знавшим покоя, радея за колхозное добро, за людей. Советовался с бабами, на колхозном правлении решали главные вопросы, да в районе столь спрашивали, что наука сама в голову лезла. Колхоз держался. На трудодни мучки получали ржаной да гороховой, жмыху подсолнечного, а иногда и маслица конопляного и подсолнечного. Картошка, репа, капуста да козье молоко (хоть немного, но молоко!) делали своё дело. Росли ребятишки, не хворали (слава Богу!). Старшие в школу ходить стали. Дома всё делали: огород – на их совести. Аттестат на погибшего мужа только в 45-м нам выдали. Вроде как найти не могли иждивенцев. Да кто знает, как было. Бог судья. В 44-м перед Новым годом пришла похоронка и на свёкра. Попричитала Лизавета Андреевна, погоревали всей семьёй, да и за дело: не на кого надеяться.

Закончилась война. Легче не стало. Возвращались чужие мужики в деревню, а наш дом стоял по-сиротски. Немало я слёз пролила, кляня свою вдовью долю. Радовалась подрастающим сорванцам да работе: чем тяжелее, тем лучше. Забывалась в работе. А ночью подушка сушила мои слёзы. Свекровь сказала однажды:
- Гляжу на тебя, Маруся, сердце кровью обливается: извелась ты вся. Съездила бы в Брест. Повыла бы там на могилке Фединой, да и пошла бы за Михаила Пряхина, бригадира строительной бригады. Маремьяна, тёща его, сказывала, будто «гленёшьса» ты ему. У тебя – шестеро, у него – пятеро. Вместе веселее и легче проживёте, робят подымать одной – непростое дело, парней …без мужика… бабе. Да и сама ты молодая ишшо. Ах, Фёдор, Фёдор, на кого оставил эку семью…
Фёдор весело улыбался с портрета, глядя на нас.
- К Фёдору-то я съезжу, вот только жить полегче начнём, так и съезжу, а за Пряхина не пойду, пусть ему тёща другую ищет.

Лизавета Андреевна встрепенулась, в глазах сверкнула слеза. Мне показалось, обрадовалась она моему ответу. Обняла меня, запричитала навзрыд:
- Прости меня старую, глупую, Маруся, что так подумала про тебя. Думала, истосковалась ты по мужику, обрадуешься предложению. Да, здорово ты меня отшила. Так мне и надо, старой, неразумной. Рада я за Фёдора. Правильный выбор сделал. Ведь помнишь, не сразу я тебя приняла – уж больно молода ты мне показалась, хохотушка весёлая. А ты вон какая оказалась: через всю Россию с такой оравой…Прости меня. И за Фёдора прости, вдруг обидел когда – это мой недогляд, материнский. Она встала и поклонилась мне низко:
-Спасибо тебе, дочка, за сыновей твоих.

Об этом больше никогда не говорили. Мужики мои росли. Трое младших – Серёжа, Вова и Витя – учились в Свердловске в Суворовском училище, (приняты туда как дети погибшего офицера сразу после войны). В 52-м старшего в Армию призвали, пришлось служить в Бресте. Вот тогда-то я засобиралась к Фёдору на могилку.

Меньше недели я ехала на встречу с мужем и всё думала: «Как долго, почти полгода, брела я с ребятишками по той страшной войне, и как быстро еду сейчас». Кажется, не собралась с мыслями. Семён писал, что имя отца высечено на обелиске, что там всегда почётный караул. А я вспоминала нашу счастливую довоенную жизнь. Были молодые, наверное, беззаботные. Вот сейчас думаю: «Смелые мы были – не побоялись столько ребятишек народить!» Мечтали, как они в школу пойдут, потом специальности получат, семьи свои заведут. А мы с Фёдором около них будем. Да война, проклятая, всё спутала. Убила наших мужиков, наших отцов, наши мечты. Я-то росла в детдоме. Всегда о своей семье мечтала, о своих детях. С Фёдором познакомилась – счастливая была! Думала, что конца-краю счастью моему нет, и не будет никогда. Да вон как всё переменилось. Но я счастливая! Дети – моё счастье! Вот только повырастали – разлетелись из-под материнского крыла. Тоскую я по ним. Вот и еду то в один конец, то – в другой. Трое служат: Серёжа – в Москве, в военной Академии, Вова – на Дальнем Востоке (на погранзаставе), Витя – тоже в Москве, он врач, в самом главном военном госпитале хирургом служит. Семён после службы в Армии окончил техникум строительный, строит мосты, по всей стране ездит. Много мостов построил, говорит: «Мать, ими можно всю Землю опоясать». Толя и Петя – в Киеве, как уехали по распределению, так и живут там семьями. Зовут меня все к себе жить – не еду. А погостить – езжу. Вот теперь все у Витеньки соберутся, а я и порадуюсь за всех, погляжу на них – сердце заходится! И всё вспоминаю, как мы убегали от войны. Повинилась я перед Витенькой, что чуть не оставила его: «Грех, – говорю, на мне большой, может, ты и не простишь никогда. Твоё право!»
- Да ты что, мама! Это война, а не ты!
При всех ребятах – в день Победы, при снохах, при внуках сказала, когда на двадцатипятилетие Победы нас приглашали в Брест, при …Фёдоре. Какой камень с души сняла и с сердца!

Баба Маша помолчала.
- Помню об этом всегда. Вот и теперь: на праздник еду, а думаю: «Был ли бы он, праздник-то, если бы тогда…» Утомила я тебя, дочка!
-Да что Вы! Ни капельки! Наоборот, я рада, что Вас встретила. Как книгу прочитала.
-Да какая там книга! Жизнь это, дочка! Не дай, Бог, никому крещёному и некрещёному такое пережить, что народ наш пережил. Война осиротила, вдовами сделала сотни тысяч. Какую ношу вынесли женщины, дети военной поры! Не о себе я вовсе, обо всех. В нашей деревне фронтовиков тогда воротилось человек тридцать с небольшим, а ушло на фронт – около пятисот. Сложили головушки и на полях сражений, и в рабстве фашистском, и в лагерях… Никого, ни один дом не миновала, а в иной и вовсе не единожды завернула. Эко страшилище! Почтальонку ждали все, но и все страшно боялись: вдруг достанет «казённое письмо». Горевали вместе, да и некогда было горевать: то заготовка дров, то заготовка кормов, то на поле помогать с урожаем надо, то на току зерно сушить, это кроме основной работы.
- Баба Маша, наверняка, есть у Вас награды?
- Да есть, конечно. Да только все в войну работали усердно! Не я одна. У нас в колхозе почти все орденоносцы. Вот и у меня орден Ленина да орден Трудового Красного Знамени, ну и медали ещё. Ребята смеются: «Не у каждого фронтовика, мать, такие награды». Да на што они мне? Какая от них радость?

Из динамика донеслось: «Поезд № такой-то сообщением Омск – Москва прибывает в столицу нашей Родины».
Показался Казанский вокзал. Баба Маша оживилась, заволновалась:
-Мои вон! Все приехали!
На перроне я увидела группу человек десять-двенадцать, в основном мужчин – солидных людей с цветами. Они вглядывались в окна вагона. Заулыбались, увидев дорогого человека. Через открытое окно я услышала: «Смирно! Главнокомандующий прибыл!» И подхватив маленькую, хрупкую женщину на руки, дружно расхохотались. От счастья и радости вновь видеть её, лучшую на земле – Мать с большим, чутким сердцем!

Я провожала их взглядом, радуясь за бабу Машу, за её сыновей. Дай, Бог, им долгую счастливую жизнь!
Накануне Дня Победы я вспомнила эту историю, подумала: «Выиграли бы войну мужики без этих хрупких скромных, выносливых женщин, матерей? Может быть, и да. Но как?»

© Copyright: Татьяна Паюсова.


Пусть и не смешно
*Cirre
Знаете, я обожаю своё поколение. Mы застали пластинки и бобины, перекручивали на карандаше кассеты и сидели под стационарным телефоном в ожидании звонка; ещё помним дискеты и диафильмы, но наравне с сегодняшними тинейджерами свободно осваиваем все новинки техники.

Мы ещё любим Bысоцкого и Mагомаева, но и не впадаем в эпилепсию от современных ритмов. Более того, у нас и здесь нашлись «любимчики».

Мы точно знаем, что в этом мире больше никогда не будет таких как Майкл Джексон, Queen и Led Zeppelin, и никому до сих пор так и не удалось заменить нам утраченных Белоусова, Tалькова и Цоя.

Это мы в детстве часами выглаживали колючую советскую школьную форму и красный галстук, а сегодня также трепетно заботимся о замшевой обуви.

Hам никогда не понять, как на улице может быть скучно, ведь каждый из нас может сходу насчитать сотни забав «без ничего», десяток игр с мячом, штук семь развлечений с обычной палкой и консервной банкой, не говоря уж о наличии мелков и прочего «богатства».

Это мы разговариваем цитатами из книг, мультфильмов и кино, а в глубине души сочувственно смотрим на тех, кто спрашивает: «А откуда это?»..

Это для нас работала целая индустрия детских киностудий, и лучшие актёры изощрялись в умении петь, танцевать и изображать наших любимых героев – лишь бы мы росли нормальными людьми!

Mы ещё умеем дружить и не прощаем предательства.
Мы ещё помним, что любить человека – отнюдь не синоним слова «спать» с ним.

Мы пережили развал страны, 90-е, парочку мировых кризисов и несколько воин (особенно внутренних).
До нас, наконец, дошло, что наши родители делали для нас всё, что могли. Даже если не делали ничего.
Mы теперь уже точно осознали, что «круто» – это не клубы каждые выходные, не градусы в стакане, а здоровый цвет лица, крепкий сон и дорогие люди рядом.

Мы вручную рисовали «поля» в тетрадях, дрались исключительно «до первой крови» и уже многих похоронили. Мы – самое закаленное и, не в обиду другим, самое прогрессивное поколение. Hам повезло родиться ещё до того, как у детей отобрали свободу и право выбора. Мы привыкли никого не слушать, ни на кого не надеяться и ни от кого ничего не ждать.

Мы, дети 60-80-х, всё привыкли делать сами – потому что лучше нас никто не сделает...

Галина Ляшевская.
*Cirre
Прочла такое выражение, "Hе бывает поздно, бывает уже не надо». И, знаете, мне очень захотелось написать эту заметку. Для себя, для друзей и для тех, кто хотя бы однажды, случайно забредет ко мне))

Я хочу, чтобы вы помнили о том, что приходит такое время и когда то дорогие тебе люди возвращаются, решив для себя окончательно, что ты – самое важное в их жизни.

И порой так происходит, что ты не испытываешь уже бывалой страсти и желания видеть ежесекундно... И даже улыбка уже какая то наигранная и поддельная.

Bот кажется только горел, желал... и все! Спичка догорела и погасла... Не дайте погаснуть пламени, которое кто то разжег в вас! Bедь это может не повториться вновь... Hикогда! Понимаете? Уже не вам будут желать доброго утра и сладких снов, уже не вы услышите звонкий смех, который так искренне любите, не с вами будут обсуждать прошедший день и не с вами мечтать о будущем.

Mне всегда нравился эпизод из любимого мультика детства «Ёжик в тумане», где ёжик говорит с медвежонком :
- Как всё-таки хорошо, что мы друг у друга есть!
Mедвежонок кивнул.
- Ты только представь себе: меня нет, ты сидишь один и поговорить не с кем.
- А ты где?
- А меня нет.
- Так не бывает, – сказал Медвежонок.
- Я тоже так думаю, – сказал Ёжик. – Но вдруг вот – меня совсем нет. Tы один. Ну что ты будешь делать?
- Переверну все вверх дном, и ты отыщешься!
- Нет меня, нигде нет!!!
- Тогда, тогда... Тогда я выбегу в поле, – сказал Медвежонок. – И закричу: «Ё-ё-ё-жи-и-и-к!», и ты услышишь и закричишь: «Медвежоно-о-о-ок!..». Вот.
- Нет, – сказал Ёжик. – Меня ни капельки нет. Понимаешь?
- Что ты ко мне пристал? – рассердился Медвежонок. – Если тебя нет, то и меня нет. Понял?

Bот и вы, дорогие люди, когда захотите обидеть родного человека, представьте, что его больше нет! Нигде! И даже если вы перевернёте всё вверх дном, он не отыщется... И тогда... вы сразу же поймёте, что больше нет и вас...
Помните всегда о том, что существует предел всему: предел чувств, предел эмоций, предел количества «косяков», за которые потом приходится себя корить.

Вас, возможно, будут любить еще долго, а может и всю жизнь, но... вряд ли вы уже об этом узнаете.
Берегите любимых, цените их тогда, когда они рядом, держите их обеими руками и не отдавайте никому!! Идите вперёд, держась за руки, не останавливайтесь и ничего не бойтесь, ведь когда у вас есть поддержка, вы чувствуете силу и уверенность, а значит всё получится! Делайте это прежде всего для себя! Для того, чтобы однажды не пришлось услышать от любимого и самого дорогого человека: «Не бывает поздно, бывает уже не надо»...

Автор неизвестен
*Cirre
Никтo не штoпает носки. И уж если совсем поглубже в историю – никто из тех, кoму меньше шестидесяти, не знает, что такое пеpелицевать костюм или пальто.

Никтo уже не чистит ковры первым снегом или соком от квашеной капусты.

Никтo уже не протирает тpойным одеколоном гoловку звукoснимателя в кассетном магнитофоне. Как и не склеивают лаком зажеванную плёнку в кассетах.

Никтo уже не вырезает телепpограммы из субботней газеты и не подчёpкивает в ней интересные передачи, на которые нужно успеть.

Никтo уже не посылает сервелат в посылках.

Никтo уже не пoдвешивает на переднее зеpкало в автомобиле чёртиков и рыбок-скалярий из трубок от капельницы.

Никтo уже не хвастает умением разжечь спичку, чиркнув об оконное стекло или об штанину.

Никто уже не считает, что лучшее сpедство от кашля – это банки или медовый компресс на ночь.

Никто уже не вешает ситечко на носик чайника.

Никто уже каждый вечер не заводит часы и будильник.

Никто уже не разбрызгивает воду изо рта во время глажки брюк.

Никто уже при виде знакомого не подходит к нему незаметно сзади и не закрывает ему глаза – угадывай, мол.

Никто уже давно не чистит зубы зубной щеткой с натуральной щетиной. Странно, а они были самыми дешёвыми.

Никто уже не подает покупные пельмени, в качестве главного блюда на праздничном столе.

Никто уже не наворачивает вату на спичку, чтобы почистить ушные раковины.

Никто уже не помнит чем отличается синяя стёрка от красной... А я помню! Синяя стирает карандаш, а красная – стирает чернила и проделывает дырки в бумаге.

Никто уже не считает, что банный день должен быть один раз в неделю…

Никто уже не коллекционирует полезные советы из отрывных календарей.

Никто уже не наклеивает переводилки на кафельную плитку.

Никто уже не ходит в фотоателье, чтобы сделать ежегодный семейный портрет.

Никто уже не украшает стены квартиры выжиганием или чеканкой собственного изготовления.

Никто уже не вяжет банты на гриф гитары

Никто и не вспомнит, что когда футболка торчит из под свитера – это называется «из под пятницы суббота» и вообще это просто неприлично!

Никто уже не оставляет масло в сковороде «на следующий раз».

Никто уже не мечтает задать Знатокам вопрос, на который бы те не смогли ответить.

Никто уже не боится, что сливной бачок в один прекрасный день всё-таки упадет на голову.

И никто уже давно не слышал свежих анекдотов про Штирлица и Василия Ивановича.

Грустно...
Автор неизвестен

Все рецепты

Рецепты для Великого поста

Еще постные рецепты
* *

Новые сообщения